— Пироги ешь, — сказал я. — Мать старалась.

Тень — лёгкая, почти незаметная — прошла по его лицу. Не улыбка — намёк на то, что где-то внутри, под пустотой и тишиной, ещё жил двадцатиоднолетний парень, который любил мамины пироги.

Я вышел.

На кухне — Кузьмич ждал. Стоял у окна, спиной ко мне. Широкие плечи, седой затылок, руки — вдоль тела, сжатые в кулаки.

— Кузьмич, — сказал я.

Он обернулся. Глаза — красные. Кузьмич. Красные глаза. Человек, которого я ни разу за три года не видел в состоянии, хотя бы отдалённо напоминающем слабость.

— Это пройдёт, — сказал я. — Не быстро. Не за неделю и не за месяц. Но — пройдёт.

— Откуда знаешь? — спросил он. Не «Палваслич». Просто — «откуда знаешь».

— Знаю, — сказал я. — Поверь.

Он смотрел на меня — долго, тяжело, так, как смотрят люди, которые хотят верить, но не могут. Потом — кивнул. Один раз. Медленно.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, Палваслич. Верю.

Тамара стояла у плиты и плакала — уже не тихо, а — в голос, зажав рот ладонью, чтобы Андрей не услышал из комнаты. Я подошёл к ней, тронул за плечо — легко, коротко.

— Тамара, — сказал я, — ваш сын — дома. Живой. Целый. Остальное — поправим.

Она посмотрела на меня — сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь два года ожидания — и кивнула. Как Кузьмич. Тем же движением — медленным, тяжёлым, на грани.

Я вышел из дома Кузьмичёвых и пошёл по улице к правлению. Май. Солнце. Черёмуха.

Хороший день.

Должен был быть хорошим.

В правлении я закрыл дверь, сел за стол и открыл блокнот.

План. Нужен план. Не план посевной и не план уборки — план человека. Как вернуть двадцатиоднолетнего парня из того места, куда его отправила армия. Не из Хабаровска — из того места внутри головы, где всегда ночь и всегда — взрыв.

Шаг первый: покой. Неделя — две. Дом, родители, привычная обстановка. Никаких гостей, никаких «ой, Андрюша, как ты вырос, расскажи про армию». Тамаре — сказать: не расспрашивай. Кузьмичу — сказать: не дави. Просто — рядом. Просто — тишина.

Шаг второй: режим. Подъём, завтрак, прогулка, обед, работа (лёгкая), ужин, сон. Каждый день — одинаковый. Предсказуемость — лекарство. Мозг, который живёт в ожидании опасности, успокаивается, когда день повторяется: если вчера было безопасно, и позавчера было безопасно, и позапозавчера — значит, и завтра будет безопасно. Повторение — как валериана, только работающая.

Шаг третий: труд. Не сразу. Через две-три недели. Бригада Кузьмича — рядом с отцом. Работа — учёт, документы, что-то, что можно делать сидя, без резких звуков, без техники. Потом — тяжелее: склад, погрузка, ремонт. Потом — поле. Физический труд — лучший антидепрессант, это я знал и из будущего, и из собственного опыта: три года в поле сделали с моим телом и головой больше, чем десять лет в московском фитнес-клубе.