Это — план. Не мой — истории. Я просто знаю его расписание.
Но знать расписание — мало. Нужно быть на перроне, когда поезд придёт.
Мы — будем.
И ещё — Хрящев. Маруся была права: Хрящев — наблюдает. Газ у «Рассвета» — а у «Зари коммунизма» — печки. Переработка у «Рассвета» — а у «Зари» — план на семьдесят восемь процентов. Делегации у «Рассвета» — а у «Зари» — молодёжь бежит. Каждый наш успех — его поражение. И он это чувствует.
Хрящев — не Фетисов. Фетисов — стратег, играет вдолгую. Хрящев — человек обиды. А обиженный человек — непредсказуем.
Ну да ладно. Пока — газ. Пока — победа.
Работаем.
Глава 7 Заря коммунизма
Геннадий Фёдорович Хрящев сидел за столом в кабинете правления колхоза «Заря коммунизма» и пил.
Не водку — коньяк. Бутылка стояла на столе, рядом с гранёным стаканом и пепельницей, полной окурков. Коньяк был дрянной — не армянский, как раньше, когда Фетисов привозил пятизвёздочный из обкомовского распределителя, а молдавский, три звезды, с привкусом карамели и отчаяния. Молдавский — потому что армянский больше не привозили. Потому что Фетисов больше не привозил.
Фетисов больше ничего не привозил.
За окном — июль. Жара. Двор «Зари коммунизма» — пустой. Раньше в июле здесь было шумно: тракторы, грузовики, люди. Теперь — тихо. Два трактора стояли у забора, один — без колеса, второй — без двигателя. Третий — работал, но третий не мог тянуть за всех. Грузовик — один, ГАЗ-51, который Хрящев называл «старик», потому что грузовик был старше некоторых колхозников.
Хрящев сделал глоток. Поставил стакан. Посмотрел на портрет на стене: Брежнев, при всех орденах, с тяжёлым подбородком и мутноватым взглядом. Брежнев смотрел мимо Хрящева — в стену, в никуда, как человек, которому всё давно безразлично. Хрящев понимал это чувство.
Семьдесят восемь процентов.
Вот что показал прошлый год. Семьдесят восемь процентов от плана по зерну. Было — восемьдесят два. А до Дорохова — девяносто. Не сто — девяносто: Хрящев никогда не выполнял план полностью, но умел это оформить так, что выглядело прилично. Приписки — аккуратные, маленькие, невидимые. Рогов из райпо — помогал: «левая» продукция шла через потребсоюз, списывалась, переписывалась, растворялась в отчётах. Система — работала двадцать лет. Не блестяще — но работала.
Теперь — не работала.
Теперь — рядом стоял «Рассвет». С тридцатью центнерами, двумя Знамёнами, докладом в обкоме и газификацией. Газификацией, мать его. Газ. Дорохову — газ, а «Заре» — печки с дровами и уголь по талонам.
Хрящев налил ещё. Выпил. Поставил стакан.
Молодёжь бежала. Это было хуже всего — хуже техники, хуже плана, хуже денег. Молодёжь — это руки. Без рук — ни посевная, ни уборочная, ни ферма. За последний год из «Зари» ушли шестеро: двое — в Курск, на завод; двое — к Дорохову (вот это было — как нож); один — в армию; один — просто уехал, никому не сказав куда. Осталось — сорок три двора. Из них двенадцать — пенсионеры. Работоспособных мужиков — двадцать семь. На тысячу восемьсот гектаров.