— Насовсем? — переспросила она.
— Через месяц — карты перетасуются, Валь. И Фетисов — выпадет из колоды.
Она не спросила — «почему через месяц» и «откуда знаешь». Четыре года — и Валентина научилась не спрашивать. Не потому что не хотела знать — потому что доверяла. Доверие — не слепое, а — выстроенное. За четыре года «чувствую — перемены будут» ни разу не обмануло. Продовольственная программа — пришла, когда я сказал. Газификация — состоялась, когда я сказал. Хрящев — сломался, когда я сказал. Валентина — считала. Не в блокноте, как Нина, — в голове. И — доверяла.
— Ладно, — сказала она. — Ладно, Паш.
И вернулась к тетрадям.
А за окном — октябрь. Тёмный, холодный, с первым снегом, который ещё не лёг, но — готовился. Через месяц — ноябрь. Десятое число. Утро. Заречье.
И — всё изменится.
Глава 20 Седьмое ноября
Седьмое ноября. Праздник. Годовщина Великой Октябрьской социалистической революции.
По телевизору транслировали парад на Красной площади: танки, ракеты, марширующие колонны. Потом, как всегда, руководство страны на трибуне Мавзолея. Брежнев стоял в центре, в тёмном пальто и каракулевой шапке. Вокруг него, полукругом, члены Политбюро: серые пальто, серые лица, серьёзные выражения. Ветер трепал красные полотнища. Внизу, по брусчатке, шла техника.
Я смотрел в правлении. Один. Попросил Люсю включить телевизор и выйти. Люся посмотрела на меня с недоумением (председатель смотрит парад в одиночестве?), но вышла. Люся за четыре года научилась не задавать вопросов, когда я просил остаться один. Не понимала зачем, но уважала.
Брежнев на экране. Крупный план. Лицо серое, одутловатое, неподвижное. Глаза полуприкрыты. Челюсть не двигается. Он стоял, потому что стоял; держался, потому что держался; присутствовал, потому что полагалось присутствовать. Семьдесят пять лет и восемнадцать из них на вершине власти. Человек, который когда-то был энергичным, жёстким, хитрым политиком, теперь держался на трибуне усилием воли, которой почти не осталось.
Последний раз.
Я знал. Знал с точностью до дня: через три дня, десятого ноября, утром, на даче в Заречье, сердце остановится. Леонид Ильич Брежнев умрёт во сне. Тихо. Без драмы.
Три дня.
Камера показала его руки. Он пытался аплодировать: поднял ладони, свёл, развёл. Медленно. С трудом. Рядом Андропов, в очках, худой, с лицом, на котором не читалось ничего, кроме терпения. Андропов ждал. Вся страна ждала, сама не зная чего. Я знал.
Выключил телевизор. Сел за стол. Открыл блокнот.
Три дня. Семьдесят два часа. Что нужно сделать за семьдесят два часа?