Я пытался читать. Газету, журнал, что-то. Буквы не складывались в слова. Пытался помочь Валентине на кухне, нарезал лук, она посмотрела на мои руки и сказала: «Паш, ты лук режешь, как дрова колешь. Иди лучше посиди.» Пошёл. Сел. Посидел. Встал. Вышел на крыльцо.

Ноябрь. Холодно, но снега ещё нет. Небо низкое, серое, ватное. Деревня тихая, праздничная: кое-где дымок из труб (привычка; газ подключён, но старики топили печи по инерции, как носят валенки в апреле). У Кузьмичёвых в окне свет. Тамара, наверное, печёт пироги. Андрей, наверное, сидит на кухне. Может быть, даже помогает. Он в последний месяц начал помогать матери по дому: чистил картошку, носил воду (газ есть, горячей воды нет; дед Никита всё ещё ждёт «воду из стены»). Мелочи, но Тамара каждую мелочь воспринимала как праздник.

Я стоял на крыльце и думал о том, что через два дня этот мир дрогнет. Не рухнет. Не перевернётся. Просто дрогнет, как дрожит земля при далёком взрыве: лёгкая вибрация, которую не все заметят, но которая изменит всё.

Андропов. Юрий Владимирович. Пятнадцать месяцев у власти. За эти пятнадцать месяцев он успеет: начать антикоррупционную кампанию (полетят головы, включая Фетисова), ужесточить трудовую дисциплину (облавы в кинотеатрах: «Почему не на работе?»), попытаться реформировать экономику (осторожно, половинчато, не успеет). Потом, в феврале восемьдесят четвёртого, умрёт сам. Почки. Диализ. Ещё одна смерть на вершине. Потом Черненко, тринадцать месяцев, ещё одна смерть. Потом Горбачёв. Перестройка. Буря.

Я знал это расписание наизусть. Каждую дату, каждое имя, каждый поворот. Знал, стоя на крыльце деревенского дома в Курской области, в ноябре восемьдесят второго, и не мог рассказать об этом никому.

Одиночество послезнания. Четыре года я жил с этим. Четыре года носил в голове расписание, которое ни один человек в этом мире не мог разделить со мной. Это не делало меня сильнее. Это делало меня усталым.

— Паш, — Валентина выглянула на крыльцо, — обед готов. Иди.

— Иду.

Пошёл. Сел за стол. Картошка, котлеты, хлеб. Катя напротив, рисует (не за едой, Валентина не разрешает, но Катя ухитрялась рисовать под столом, на коленке, и думала, что никто не видит). Мишка пришёл из комнаты с видом человека, который решил тринадцать задач по физике и заслужил котлету. Валентина разливала суп.

Семья. Моя семья. Четыре года назад у меня не было семьи. Была квартира на Новослободской, работа в «ЮгАгро», знакомые, с которыми пили пиво по пятницам. Не семья, а набор функций: жильё, работа, досуг. Теперь у меня Валентина, Мишка, Катя. Люди, без которых мне нечем дышать. Люди, за которых я боялся.