— Бать, — сказал Мишка, — а почему Брежнев такой…

Он замолчал. Подбирал слово.

— Старый? — подсказала Катя.

— Не старый. Он… как будто не здесь.

Мишке семнадцать. Он видел Брежнева на экране всю свою сознательную жизнь и привык воспринимать его как данность: как Кремлёвские куранты или программу «Время». Что-то, что есть всегда. Но сегодня, на параде, Мишка заметил то, что замечали все и о чём молчали все: Брежнев «не здесь». Тело на трибуне, а человек давно ушёл.

— Он болеет, Миш, — сказала Валентина. Спокойно, ровно, учительским голосом, которым она объясняла третьеклассникам, почему листья желтеют осенью: понятно, без лишних деталей, без паники.

— А если… — Мишка не договорил. Но я понял. «А если умрёт?»

— Тогда будет новый руководитель, — сказал я. — Страна не остановится. Люди будут работать, заводы будут работать, колхозы будут работать. Мы будем работать. Ничего не изменится.

Ложь. Не вся, но частично. Изменится многое. Но сказать семнадцатилетнему сыну «через два дня Генеральный секретарь умрёт, к власти придёт бывший председатель КГБ, начнутся чистки, и мир, в котором ты вырос, потихоньку начнёт разваливаться» невозможно. Да и не нужно. Мишке нужна физика, математика, политехнический. Не геополитика.

Катя подняла голову от рисунка (из-под стола).

— Пап, а кто будет после Брежнева?

— Партия решит, Катюш.

— А партия — это кто?

Мишка фыркнул. Валентина улыбнулась. Я подумал: двенадцать лет, и вопрос «а партия — это кто?» звучит не как провокация, а как чистое любопытство. Через десять лет этот вопрос будут задавать по-другому. С другой интонацией.

— Партия, Катя, — сказала Валентина, — это люди, которые руководят страной.

— Как папа руководит колхозом?

— Примерно.

— Тогда пусть папа руководит страной, — сказала Катя. — У него хорошо получается с колхозом.

Тишина. Потом смех. Все вместе, за одним столом, над Катиной логикой, которая была железной в своей двенадцатилетней прямолинейности.

Я смеялся вместе со всеми. И думал: два дня.

Девятого ноября я провёл в правлении.

Последние фиксации. Не потому что было что доделывать, а потому что не мог сидеть дома. Нервная энергия требовала выхода, и выход был один: работа. Перебирать документы, которые уже перебраны. Проверять подписи, которые уже проверены. Считать цифры, которые уже посчитаны. Ритуал, не работа. Но ритуал успокаивал.

Зинаида Фёдоровна пришла утром, увидела меня за столом с папками и сказала:

— Павел Васильевич. Опять?

— Опять, Зинаида Фёдоровна.

— Всё посчитано. Шесть раз.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я посмотрел на неё. Зинаида Фёдоровна, пятьдесят с лишним лет, каллиграфический почерк, счёты как продолжение руки. Женщина, для которой цифры были не абстракцией, а реальностью: каждый рубль, каждая копейка, каждая строчка в ведомости. Если Зинаида Фёдоровна сказала «посчитано», значит посчитано. Сомневаться в её цифрах было всё равно что сомневаться в том, что солнце встаёт на востоке.