Вечером девятого ноября дети легли рано. Мишка, решив дневную норму задач по физике, уснул с задачником на груди (привычка: засыпать с книгой, как Катя засыпала с зайцем). Катя уснула в девять, заяц на подушке, тетрадка под подушкой, рисунок кошки на столе.

Мы с Валентиной остались на кухне.

Чай. Ходики. Тишина. За окном темно, безветренно, тихо. Ноябрьская ночь в деревне, глубокая, как колодец: ни звука, ни огня, только звёзды, если задрать голову и посмотреть.

Валентина проверяла тетради. Обычный вечер. Обычный ритуал. Ручка скрипела по бумаге, красные галочки и замечания на полях, шелест страниц. Я сидел напротив и делал вид, что читаю газету. «Курская правда» за третье ноября. Статья о Продовольственной программе. Статья о подготовке к зиме. Статья о чём-то ещё. Буквы не складывались.

— Паш.

Я поднял голову. Валентина отложила ручку. Смотрела на меня. Тем самым взглядом, от которого нельзя спрятаться: прямым, тихим, всевидящим. За четыре года она научилась читать меня, как читала сочинения своих учеников, только точнее: каждая пауза, каждый жест, каждая морщина на лбу имели значение.

— Ты не спишь, — сказала она.

Не вопрос.

— Неделю не спишь. Ложишься, лежишь, потом встаёшь, ходишь по кухне, снова ложишься. Я слышу.

— Извини, что бужу.

— Не в этом дело, Паш. — Она сложила руки на столе. Поверх тетрадей, поверх ручки, поверх красных галочек. — Что происходит?

Что происходит. Вопрос, которого я ждал. Вопрос, от которого не уйти, потому что Валентина четыре года ждала и не спрашивала, а теперь спрашивает, потому что видит: я на грани.

На грани чего? На грани правды. На грани того момента, когда хочется рассказать всё. Сесть за этот стол, взять эти руки и сказать: «Валь, я не тот, кем ты меня знаешь. Я пришёл из другого времени. Я знаю будущее. Завтра умрёт Брежнев. Через два года начнётся перестройка. Через девять лет не будет Советского Союза. А я стою здесь, в твоей кухне, и считаю дни, потому что не могу ничего изменить и не могу никому рассказать.»

Хотел? Да. Четыре года хотел. Каждый вечер, на этой кухне, за этим чаем, глядя на эту женщину, которая стала моей женой, моим партнёром, моей опорой. Хотел рассказать. Не мог.

Не мог, потому что правда разрушит. Не отношения (Валентина выдержит; она выдерживала всё). А рамку. Рамку, в которой существовал наш мир: председатель, директор школы, дети, деревня, «Рассвет». Если правда выйдет наружу, рамка лопнет. Валентина посмотрит на меня иначе. Не с любовью, а с ужасом: «Кто ты? Где мой муж? Что ты сделал с ним?»

Нет. Правда невозможна. Но и молчание, четырёхлетнее молчание, давило так, что рёбра трещали.