Прогресс.

Маленький. Медленный. Но — прогресс.

Семёныч пришёл к Кузьмичёвым в воскресенье, в начале третьей недели.

Я не просил его рассказывать — и он не рассказывал. Это было правильно: разговор между двумя людьми, которые знают, что такое дно, — не для третьих ушей. Я узнал потом — обрывками, по кусочкам, от Кузьмича, от Тамары, от самого Семёныча — что произошло.

Семёныч пришёл с бутылкой кефира и пачкой печенья. Не с лекарствами, не с советами — с кефиром. Зашёл. Сел. Предложил: «Выпьем кефиру, Андрей?» Андрей посмотрел на него — долго, пусто — и кивнул.

Они сидели на кухне. Пили кефир. Молчали.

Семёныч — молчал двадцать минут. Просто — сидел рядом. Пил кефир. Не спрашивал ничего. Не лез в душу. Не говорил «я понимаю» — потому что ничего пока не понимал и врать не хотел.

Через двадцать минут — сказал:

— Я три года назад пил. По-чёрному. Жена умерла — и я пил. Пять лет пил. С работы выгнали. Думал — конец.

Андрей повернул голову.

— А потом, — продолжил Семёныч, — один человек сказал мне: «Ты нужен.» И я — остался. Не потому что стало легче. Потому что — нужен.

Молчание. Длинное.

— Я не пил, — сказал Андрей. Первые слова, которые он произнёс по собственной инициативе — не в ответ на вопрос.

— Знаю, — сказал Семёныч. — У тебя — другое. Но — похоже. Когда внутри — тихо. И пусто. И ничего не хочется. — Пауза. — Я знаю, каково. Поверь — знаю.

Андрей смотрел на Семёныча. Не в стену — на живого человека. Впервые — за две недели.

— Приходи завтра? — спросил Андрей.

— Приду, — сказал Семёныч. — С кефиром.

Семёныч приходил каждый день.

Я не давал ему указаний, не просил отчётов, не спрашивал «как он?» после каждого визита. Доверял. Два сломанных человека нашли общий язык — и моя роль была — не мешать.

Кузьмич пришёл ко мне в правление в конце мая.

— Палваслич, — сказал он.

— Кузьмич.

— Он сегодня утром вышел в сад. Постоял у яблони. Потрогал ветку — она цветёт. Постоял — и вернулся.

Пауза.

— Раньше — не выходил дальше крыльца.

Я кивнул.

— Семёныч — каждый день ходит, — продолжил Кузьмич. — Кефир, печенье, сидят. Молчат. Иногда — разговаривают. Тихо, не слышно. — Пауза. — Палваслич, откуда ты знал? Что Семёныч — поможет?

— Не знал, — сказал я. — Надеялся.

Кузьмич посмотрел на меня. Тем самым взглядом — тяжёлым, прямым, кузьмичёвским.

— Спасибо, — сказал он.

Кузьмич за три года сказал мне «спасибо» два раза. Первый — когда я поставил его бригаду на подряд и он получил первый бонус. Второй — сейчас.

— Рано, — сказал я. — Рано — спасибо. Он ещё — в начале. Месяцы, Кузьмич. Может — полгода. Может — год. Не торопи.