— Павел Васильевич, — сказал он. Голос ровный, но с усилием, как идёшь против ветра. — Сегодня утром. Телефонограмма из обкома. Леонид Ильич… Брежнев… скончался.

Он произнёс это так, будто слова были тяжёлыми физически, и каждое нужно было поднять и положить на стол, как кирпич.

Я молчал.

Не потому что не знал, что сказать, а потому что должен был молчать. Должен был стоять, смотреть на Сухорукова, и медленно, по-человечески, осознавать то, что мне говорят. Потому что председатель колхоза, который узнаёт о смерти Генерального секретаря, должен выглядеть потрясённым. Не равнодушным, не подготовленным, не «я знал». Потрясённым.

Я изобразил потрясение. Не фальшиво, нет; в этом потрясении была правда, только другая. Не «как, умер?», а «вот и всё». Четыре года я ждал этого дня. Четыре года считал, готовился, строил бункер из документов. И вот оно случилось. Не как удар, а как выдох.

— Когда? — спросил я. Голос, кажется, получился правильным: тихий, ошеломлённый, с дрожью.

— Сегодня утром. На даче. Во сне. — Сухоруков сел за стол. Тяжело, как садится человек, которому шестьдесят и которому сообщили, что начальник, под которым он просидел двадцать лет, больше не начальник. — Официально объявят к вечеру. Программа «Время». Но район уже знает. Телефонограмма пришла в восемь.

— Кто… — Я сделал паузу, как человек, который подбирает слова. — Кто теперь?

— Андропов, — сказал Сухоруков. И по тому, как он произнёс это имя, тихо, глядя в стол, я понял: Сухоруков боится. Не Брежнева было бояться (Брежнев простил бы). Андропова. Андропов, бывший председатель КГБ. Андропов, который знает всё обо всех. Андропов, который будет чистить.

— Пётр Андреевич, — сказал я, — что нужно делать?

Сухоруков посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то вроде благодарности: среди паники, среди «что теперь?» и «кого снимут?» один человек спросил: «Что нужно делать?»

— Траурное собрание, — сказал он. — В каждом хозяйстве. Завтра. Протокол, подпись парторга, доклад в район. Стандартная процедура. Портрет с траурной лентой. Минута молчания. Выступления. Кто хочет.

Стандартная процедура. Бюрократия смерти: протокол, подпись, доклад. Генеральный секретарь умер, а система продолжала работать, потому что система работала на бумаге, а бумага переживала любого человека.

— Сделаю, — сказал я.

— И, Дорохов, — Сухоруков понизил голос, — никакой паники. В деревне скажите: всё продолжается. План, фонды, газ, всё. Ничего не отменяется. Ничего не меняется. Понятно?

— Понятно.

— Потому что если начнётся паника: «А план отменят? А фонды заберут? А газ отключат?» — мы все тут… — Он не договорил. Махнул рукой.