Я кивнул. Встал. Пошёл к двери.

— Дорохов.

Обернулся.

— Вы как-то… — Сухоруков посмотрел на меня пристально. — Вы спокойный. Все нервничают. Я нервничаю. Вы… нет.

Я выдержал его взгляд. Три секунды. Пять.

— У нас документы в порядке, Пётр Андреевич, — сказал я. — Нам нечего бояться.

Он кивнул. Медленно. Не убеждённо, но с облегчением: хотя бы один колхоз, за который не нужно волноваться.

Я вышел.

На обратной дороге я попросил Василия Степановича остановиться. На минуту. У обочины, между райцентром и Рассветово, там, где дорога идёт через поле и видно далеко: чёрная земля, серое небо, тонкий снег, лес на горизонте.

Вышел из машины. Стоял. Дышал.

Вот и всё. Случилось. То, чего я ждал с ноября семьдесят восьмого, с первого дня в чужом теле, с первого момента, когда понял: я в прошлом. Я в Советском Союзе. Брежнев жив. Пока.

Теперь «пока» кончилось.

Я стоял у дороги, и холодный ноябрьский ветер бил в лицо, и я чувствовал… Что? Облегчение? Нет, не то слово. Скорее, усталость. Глубокую, ноющую усталость человека, который долго нёс тяжёлое и наконец поставил. Не бросил, а поставил, аккуратно, на землю.

Четыре года. Четыре года с датой в голове. Четыре года с обратным отсчётом, который тикал, тикал, тикал и наконец дотикал до нуля. Теперь счётчик обнулился. Дата прошла. Событие случилось. Мир дрогнул.

И ничего не рухнуло. Небо не упало. Земля не разверзлась. Поле по-прежнему чёрное, снег по-прежнему белый, лес по-прежнему на горизонте. Всё на месте. Только человек в Москве перестал дышать, и теперь миллионы других людей будут несколько дней не понимать, что с этим делать.

А потом поймут. Или не поймут, но привыкнут. Потому что привычка сильнее понимания. Был Брежнев, стал Андропов. Был один портрет, повесят другой. Была одна речь по телевизору, будет другая. Жизнь продолжится.

Моя задача: чтобы продолжилась хорошо. Для моих людей. Для моей деревни.

Сел обратно в УАЗик.

— Домой, Василий Степанович.

— Понял, — сказал он. И, помолчав: — Павел Васильевич. Плохие новости?

— Плохие, Василий Степанович. Но мы справимся.

Он кивнул. Завёл мотор. Поехали.

В правлении меня ждала Нина.

Она знала. Конечно, знала. Телефонограмма из обкома шла через район, а район делился информацией быстрее, чем ТАСС. Нина сидела в моём кабинете, за моим столом (она никогда не садилась за мой стол; сегодня села). Блокнот открыт. Ручка в руке. Лицо спокойное, собранное. Парторг при исполнении.

— Знаю, — сказала она, прежде чем я открыл рот.

— Откуда?

— Из райкома звонили. В партком. Стандартная процедура. — Она посмотрела на меня. Долго, внимательно, тем самым нининским взглядом, от которого нельзя спрятаться. — Павел Васильевич. Вы не удивлены.