Дом без Германа звучал иначе. Пусто. Гулко. Каждый скрип половиц отдавался в груди. Она встала и подошла к двери, за которой начинался коридор в подвал. Прижалась лбом к холодному дереву. Закрыла глаза. Слушала.

Ничего. Только тишина.

Она думала о том, что происходит в подвале. О разряде. О том, как электричество прошивает его тело. О том, как он падает на бетонный пол. О том, как он, она знала, не кричит. Потому что церберы не кричат. Но ей казалось, что она слышит его крик. Где-то внутри. Под рёбрами.

Я сделала это. Я попросила его снять намордник. Я сказала: «Плевать на карцер». И он снял. И теперь он там. Из-за меня. Он там, в темноте, на бетонном полу, и его бьют током, из-за меня.

Она отошла от двери. Села в кресло. Обхватила колени руками. Сидела и смотрела на огонь.

Я должна ненавидеть его. Он цербер. Он зверь. Он часть системы, которая превратила меня в товар. Я должна бояться его и презирать. Так сказали мне в первый день. Так говорит Клан. Так говорит Романов. Так говорят все.

Но я не ненавижу. Я не боюсь. Я не презираю.

Я... что?

Она не находила слова. Она знала его, но не позволяла себе произнести даже мысленно. Слово было запретным. Опасным. Как разряд. Как ошейник. Как всё в этом доме.

_____

В четыре утра она услышала шаги.

Тяжёлые, неровные. Дверь в коридор открылась. Она вскочила и выбежала в холл.

Герман стоял у входа, опираясь о косяк. Лицо бледное, даже в сером предрассветном свете это было видно. Под глазами чёрные круги. Одежда промокла от пота. На левом виске запёкшаяся кровь. Он едва держался на ногах, но стоял. И смотрел на неё.

— Ты... — она подошла ближе. — Ты живой.

— Живой.

— Что они с тобой сделали?

— Карцер. Десять часов. Пять импульсов. Воспитательный.

Он говорил хрипло, медленно. Голос срывался, видимо, сорвал связки, пока сдерживал крик. Эля подошла ещё ближе. Подняла руку, хотела коснуться его плеча, но отдёрнула. Не из страха перед разрядом. Из страха перед тем, что чувствовала.

— Иди в подвал, — сказала она. — Приведи себя в порядок. А потом возвращайся. Я буду ждать.

Он кивнул и ушёл, приволакивая ногу.

Через полчаса он вернулся. Чистая рубашка, мокрые волосы, он облился холодной водой с головой. На виске пластырь, который он сам кое-как налепил криво. Намордник на месте. Двигался медленно, заторможенно, мышцы ещё не отошли после судорог. Он встал у двери, как всегда. Но Эля покачала головой.

— Сядь. Пожалуйста.

Он сел на стул. Она осталась стоять у окна. За ним занимался рассвет, серый, тусклый, холодный. Моросил дождь. Капли стекали по стеклу, как слёзы.