— Я думала, — сказала она, не оборачиваясь. — Всю ночь, пока тебя не было. Я сидела здесь, у камина, и думала. О Романове. О том, как он сжимал мои руки. О том, что через три недели это будет происходить каждую ночь. Он будет приходить в мою спальню, законно, по праву мужа. И никто не остановит его. Никто не войдёт. Никто не спасёт.

Она помолчала.

— Я должна была думать об этом. Это моя судьба. Так говорит Клан. Так говорит Романов. Так говорит его мать. Я должна смириться. Должна быть послушной. Должна рожать наследников и молчать. Я должна ненавидеть их. И я ненавижу. Но...

Она прижала ладонь к холодному стеклу.

— Всю ночь я думала не о них. О тебе. О том, что тебя нет. Что тебя увели в подвал. Что тебя бьют током, из-за меня. Я стояла у этой двери и слушала. Мне казалось, я слышу твой крик. Но было тихо. Слишком тихо. И тишина была страшнее крика.

Она повернулась к нему.

— Ты не кричал?

— Нет.

— Почему?

— Церберы не кричат. Этому учат в первую очередь. Кричишь, теряешь контроль. Теряешь контроль, умираешь.

— Церберы не приносят таз с водой. Церберы не сидят у постели, когда подопечной снятся кошмары. Церберы не снимают намордник, зная, что их накажут. Ты не цербер. Ты человек. И ты кричишь. Я знаю. Просто не при мне.

Герман молчал. Она отошла от окна и села в кресло напротив него. Ближе, чем обычно. Их разделяло расстояние вытянутой руки. Утренний свет заливал комнату, серый, но ярче, чем час назад.

— Когда тебя уводили, — продолжила она, — я стояла и слушала твои шаги. Вот ты проходишь холл. Вот лестницу. Вот коридор. А потом стало тихо. И тишина звенела в ушах. Я стояла и думала: «А вдруг разряд убьёт его? А вдруг он не вернётся?» И мне стало страшно. Не за себя, — она подняла глаза. — За тебя.

— За меня?

— Да. За тебя. За цербера. За зверя. За мужчину с изуродованным лицом, который приносит мне воду, когда я не прошу. Который сидит в углу, пока я сплю. Который слушает, как я играю. Мне стало страшно, что ты не вернёшься. А потом я поняла кое-что. То, чего не понимала раньше.

Она встала и снова подошла к окну. Спиной к нему. Говорила, глядя на дождь.

— Я думала, ненависть, это когда желаешь смерти. Когда хочешь, чтобы человек исчез, сгнил, умер. Я так ненавидела Клан. Романова. Всех, кто превратил меня в товар. Я представляла, как они умирают, и мне становилось легче. Это была настоящая ненависть. Чистая. Понятная. С ней легко жить.

Она помолчала.

— А с тобой другое. Когда ты ушёл в увольнительную на двое суток, я не спала. Когда тебя увели в карцер, я стояла у двери и считала шаги. Я думала: «Только бы он вернулся. Только бы живой». Это не желание смерти. Это когда тебе не всё равно, жив он или нет. Понимаешь?