Герман замер.

— Что ты сказал?

— То, что слышал. — Виктор затушил сигарету о стену, бросил окурок на пол. — Она приказывает тебе стоять на коленях. Заставляет ночевать в комнате. Доверяет. Это нравится не всем. Кое-кто уже поговаривает, что цербер слишком близок к подопечной. А ты знаешь правила: если между цербером и подопечной что-то возникает, цербера убирают. Вместе с подопечной.

Он развернулся и пошёл по коридору, насвистывая какую-то мелодию. Шаги затихли. Свет погас, Виктор щёлкнул выключателем на другом конце.

Герман остался в темноте.

Он стоял неподвижно, переваривая услышанное. Кое-кто уже поговаривает. Это означало, что слухи ползут. Что Марта не умеет держать язык за зубами. Или охрана заметила что-то. Или... да какая разница. Факт один: то, что происходит в комнате Эли, перестало быть тайной.

Это было плохо. Очень плохо.

Если Клан решит, что между ними что-то есть, его уберут. Не убьют, контракт не позволит. Но отзовут. Уберут из особняка. Дадут другого цербера, того, кто не стоял на коленях, кто не делился секретами, кто не нюхал её волосы сквозь шёлк ширмы.

И тогда прощай, имя. Прощай, месть. Прощай, семь лет поисков.

Герман поднялся по лестнице на второй этаж. Остановился у двери Эли. Прислушался. Она спала, дыхание было ровным, спокойным. Без кошмаров.

Он тихо приоткрыл дверь и вошёл. Встал за ширмой.

В комнате пахло ею. Не духами, она не пользовалась духами. Просто её собственный запах: чистый, едва уловимый, как ландыши. Или вербена. Он так и не разобрался. Но он узнавал его среди сотен других. И это было проблемой.

Он должен был перестать замечать. Перестать слышать её дыхание. Перестать думать о ней, когда трахает проститутку. Перестать быть человеком.

Снова зверь. Только зверь. Иначе конец.

Герман закрыл глаза и заставил себя думать о главном. Не о ней. Не о Викторе. Не о слухах. О человеке, который держал нож. О его смехе. О его глазах. О том дне, когда он найдёт его и сделает с ним то, что тот сделал с ним. Медленно. Долго. С наслаждением.

Имплант пискнул, уровень агрессии понизился до нормы. Мысли вошли в безопасное русло.

Герман выдохнул.

Игры кончились. Намордник на месте. Зверь на посту.

Впереди был новый день. Новые приказы. Новые колени. И где-то за горизонтом имя. Только оно имело значение. Всё остальное, грязь, пот, запах дешёвых духов, колкие слова Виктора, было просто шумом. Фоном. Пылью.

Он справится. Он всегда справлялся.

Но в тишине ночи, когда Эля заворочалась во сне, он поймал себя на том, что снова прислушивается к её дыханию. Не как охранник. Не как цербер.