— От тебя несёт, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты грязный. Ты пришёл сюда, пропитанный её вонью, и стоишь передо мной. Дышишь моим воздухом. Пачкаешь мои вещи одним своим присутствием.

Он молчал.

— Почему? — она подалась вперёд. — Почему ты не помылся? Почему не переоделся? Почему ты вообще пришёл сюда в таком виде?

— Пятнадцать минут, — ответил он глухо. — Утренние процедуры. Они ещё не наступили. Я не мог снять намордник раньше. Не мог принять душ.

— Плевать на твои пятнадцать минут. Ты должен был сделать это до того, как войти сюда.

— Я вошёл в четыре утра. Ты спала. Утренние процедуры начинаются в семь. Я не мог нарушить график.

Эля откинулась на подушки. Её трясло, от злости, от отвращения, от бессилия. Он был прав. Формально прав. Контракт разрешал ему только пятнадцать минут свободы в сутки. Он не мог помыться в другое время. Он не мог снять намордник. Он был заперт в правилах так же, как она в этой комнате.

Но от этого было не легче.

— Ты грязный, — повторила она, уже тише. — Мне противно находиться с тобой в одной комнате. Противно знать, что ты там, за ширмой. Что ты трогал какую-то женщину. Что ты...

Она осеклась, не договорив.

Герман молчал. Она ждала, что он скажет что-нибудь в своё оправдание. Или промолчит, как обычно. Или отведёт глаза. Но он сделал другое.

Он поднял руку и постучал костяшками пальцев по стальным прутьям намордника. Звук вышел глухой, металлический, будто колокол на дне колодца.

— Я знаю, что я грязный, — сказал он. Его голос, искажённый сталью, был спокойным. Ровным. Без эмоций. — Поэтому и ношу это. Чтобы тебя не испачкать.

Эля замерла.

Вот оно. Впервые он ответил. Не просто «да» или «нет». Не отговорку. Он сказал что-то настоящее. Что-то, от чего у неё внутри всё перевернулось, не от жалости, нет. От осознания.

Намордник, не наказание для него. Не просто защита для неё. Это его собственный барьер. Его способ отделить себя от неё. «Чтобы тебя не испачкать». Он признал, что грязен. Признал, что она чиста. И принял это как данность, как закон, как единственно возможный порядок вещей.

Эля смотрела на него. На его пустые глаза над металлом. На сталь, закрывающую лицо. На ремни, врезающиеся в кожу. На перчатки, скрывающие руки. И впервые за всё время она увидела не монстра. Не врага. Не функцию. Она увидела человека, который сам себя запер в клетку. Который знает, что он зверь. И который не хочет, чтобы этот зверь кого-то ранил.

— Ты думаешь, это меня утешит? — спросила она, и голос её был холоднее, чем ей самой хотелось. — Ты думаешь, твой намордник, это оправдание? Ты трахал шлюху четыре часа назад. Ты пришёл сюда. Ты стоишь передо мной, провонявший её духами. И ты смеешь говорить мне про чистоту?