Эля замерла. Вот это был поворот.

— Ты хочешь сказать, что он пошёл к шлюхе, потому что... — она запнулась, — ...потому что я?

— Я ничего не хочу сказать, госпожа. Я просто предполагаю, — Марта опустила глаза. — Но если цербер не будет получать разрядку где-то на стороне, он может сорваться здесь. И тогда контракт будет нарушен. А вы знаете, что бывает за нарушение контракта.

Эля знала. Разряд. Смерть. Или ему, или ей. Или обоим.

— Иди, — сказала она.

Марта вышла. Дверь осталась приоткрытой, для проветривания. Запах лаванды постепенно перебивал запах мускуса и табака. Но Эля всё ещё чувствовала его, и не только носом. Он остался в её голове. В её мыслях. В её гневе.

Он хотел её. Или Марта ошибалась. Или всё было проще: он просто хотел секса, и ему было всё равно с кем. Но в голову закралась мысль, ядовитая, цепкая, что его вчерашняя шлюха была суррогатом. Заменителем. Способом вытравить из себя голод, который он испытывал к ней.

От этой мысли её передёрнуло сильнее, чем от запаха.

Не от отвращения. От чего-то другого. От чего, она не знала. И не хотела знать.

_____

День тянулся мучительно.

Завтрак Эля не тронула. Обед тоже. Она сидела на подоконнике, глядя на дождь, на ворон, которые мокли на дубе, на серое небо, и думала. О нём. О себе. О том, как всё запуталось.

Две недели назад всё было просто. Она пленница. Он тюремщик. Она невинная жертва. Он зверь в наморднике. Чёрное и белое. Тогда было легко ненавидеть. Легко унижать. Легко приказывать стоять на коленях.

Теперь нет.

Теперь она знала, что у него есть цель. Месть. Имя человека, изуродовавшего его лицо. Она знала, что он терпит её не из страха, а из расчёта. Что она для него инструмент. Что он для неё инструмент. Что они заключили сделку. Что они два хищника в одной клетке.

И теперь это. Его запах. Его слова.«Я знаю, что я грязный. Поэтому и ношу это. Чтобы тебя не испачкать» . Его намордник как барьер между ними. Его намордник как признание: я хочу тебя, но мне нельзя.

Или всё это было её воображением. Или Марта ошибалась. Или он просто играл с ней, очередной трюк, чтобы усыпить бдительность.

Эля не знала.

Она спрыгнула с подоконника и подошла к ширме. Остановилась вплотную, так, что почувствовала шёлк щекой. Теперь они стояли лицом к лицу. Только два слоя шёлка, прошитого золотом, отделяли её от него.

— Эй, — позвала она.

— Да.

— Та женщина. В клубе. Как её звали?

Пауза.

— Лина. Или она так сказала. Мне было плевать.

— Она была красивая?

— Мне было плевать.

— Ты целовал её?

— Нет. Я не целуюсь.

— Почему?

— Потому что поцелуй, это близость. А мне не нужна близость. Мне нужна разрядка.