— На колени.

Он опустился. Медленно, плавно, без звука. Левое колено. Правое. Руки на бёдра. Спина прямая. Пёс в стойке.

Эля взяла с прикроватного столика чашку с остывшим чаем. Сделала глоток. Поставила обратно.

— Ты понимаешь, почему ты снова на коленях?

— Потому что ты зла на меня.

— Не просто зла. Я в ярости, — она подалась вперёд, впиваясь в него глазами. — Ты трахал какую-то грязную девку в дешёвом клубе. Ты думал обо мне, пока был внутри неё. Ты признался в этом. А потом ты пришёл сюда и стоял передо мной, будто ничего не случилось. Будто ты не нарушил правила.

— Я не нарушал правила, — сказал он глухо. — Контракт запрещает прикосновения к тебе. Запрещает эрекцию в твоём присутствии. Он не запрещает увольнительные. Не запрещает секс на стороне. Не запрещает мысли.

— Плевать на контракт! — рявкнула она. — Есть правила, которые выше контракта. Ты не имел права думать обо мне. Ты не имел права желать меня. Ты не имел права вообще смотреть на меня так, как ты смотришь!

— Как я смотрю?

— Как будто я твоя. Как будто ты имеешь на меня право. Как будто ты только и ждёшь момента, когда намордник спадёт, чтобы...

Она осеклась. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах что-то изменилось. Не злость. Не обида. Что-то другое. Что-то тёмное и голодное, чего она раньше не видела. Имплант в его шее предупреждающе пискнул, раз, другой. Он задышал чаще. Намордник запотел.

— Ты права, — сказал он, и его голос стал ниже, глуше, опаснее. — Я жду. Не момента, когда намордник спадёт. Момента, когда я получу имя. А после этого... — он не договорил.

— Что после этого? — Эля замерла.

— После этого контракт закончится. Имплант отключат. Намордник снимут. И тогда я стану свободным. И ты тоже.

— Ты думаешь, я захочу иметь с тобой дело после всего этого? — она усмехнулась криво, зло. — Ты думаешь, я забуду, как ты стоял передо мной, провонявший шлюхой? Как ты смотрел на меня? Как ты...

— Я не думаю, что ты захочешь. Я вообще не думаю о том, что будет после. Я думаю только о том, что есть сейчас. А сейчас я на коленях перед тобой. И ты можешь делать со мной всё, что захочешь. Но ты не можешь запретить мне думать. Этого даже контракт не может.

Эля замолчала. Смотрела на него, на его пустые глаза, на его намордник, на его колени на полу. И понимала: он прав. Она могла унижать его, приказывать, мучить, но она не могла контролировать его мысли. Она не могла залезть в его голову и вырвать оттуда свой образ. Она была заперта с ним в одной клетке, и он был заперт с ней в своей.

— Ладно, — сказала она устало. — Встань.