Он поднялся.

— Но ты решишь проблему с запахом. Я не шучу. Если ты ещё раз придёшь сюда после увольнительной и от тебя будет нести, я заставлю тебя спать в коридоре. И плевать на контракт.

— Я понял.

— А теперь иди за ширму. Я устала.

Он ушёл. Эля легла на кровать, уставилась в потолок. За окном дождь наконец стих. Вороны молчали. В комнате пахло лавандой, и ничем больше.

Но она всё ещё чувствовала его запах. И не могла от него избавиться.

_____

Она не знала главного.

Не знала, что вчера, в машине, перед тем как надеть намордник, он сидел и смотрел на стальные прутья и думал:«Если бы не эта сталь, если бы не имплант, если бы не контракт, я бы зашёл за ширму. Я бы сорвал с неё одеяло. Я бы раздвинул ей ноги и трахал бы её до тех пор, пока она не перестала бы меня ненавидеть. Или пока не начала бы ненавидеть ещё сильнее. Мне всё равно».

Вот что он думал. Вот что он не сказал.

И вот почему намордник был нужен. Не для неё. Для него.

Он сжал кулаки. Имплант в шее пискнул, предупреждение. Мысли свернули в опасное русло. Он заставил себя переключиться. На имя. На месть. На человека, который держал нож.

Остальное неважно. Совсем неважно.

Так он говорил себе. И почти верил.

Когда он впервые вошёл в клуб «Ад», это было семь лет назад.

Тогда у него ещё не было намордника. Не было импланта. Не было контракта. Были только шрамы, свежие, багровые, ещё не зажившие до конца. И был голод, не к женщинам, нет. К мести. К информации. К тому, чтобы найти человека, который изуродовал его лицо.

Он пришёл в «Ад» не за сексом. Он пришёл за связями.

Но связи не находились, информация ускользала, а голод, другой, животный, тот, от которого тяжелело в паху по ночам, становился невыносимым. И однажды он выбрал женщину. Первую попавшуюся. Рыжую, с обветренным лицом и следами уколов на венах. Он заплатил ей, отвёл в комнату и трахнул, грубо, быстро, не снимая перчаток. Она не сказала ни слова. Он тоже.

Потом он почувствовал себя грязным.

Не от неё, от себя. От того, что позволил телу взять верх. От того, что на несколько минут забыл о мести. От того, что был просто мужчиной, а не оружием, не инструментом возмездия.

Он поклялся, что больше не пойдёт.

Но через месяц пошёл снова. И снова. И снова. Пока это не стало рутиной. Пока секс не стал тем же, чем были тренировки, способом сбросить напряжение. Механическим актом без лиц, без имён, без поцелуев.

А потом появился контракт. Имплант. Намордник. И Эля.

И теперь, стоя за ширмой и слушая её дыхание, он думал: почему вчера, трахая Лину, он думал не о мести, а о ней? Почему её глаза преследовали его, как наваждение? Почему он не мог выкинуть её из головы, даже когда кончал?