Эля проводила её взглядом, пока та не превратилась в точку на горизонте.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — мой отец держал голубей. Не почтовых, декоративных. Белых, с пушистыми хвостами. У него была голубятня на крыше. Он говорил:«Птицы, единственные существа, которые не продаются и не покупаются. Они просто живут» . Его убили из-за денег. Из-за территорий. Из-за того, что Клан хотел голубятню. Не нашу, свою. Но принцип тот же.

Она замолчала. Потом добавила:

— Когда его убили, голуби улетели. Все. Я стояла на крыше и смотрела, как они поднимаются в небо, белые, как снег. Они знали, что хозяина больше нет. Птицы всегда знают.

За ширмой по-прежнему молчали. Но Эле показалось, или она действительно услышала, как он переступил с ноги на ногу? Как скрипнули половицы? Как его дыхание стало чуть более частым?

— Ты слышишь меня? — спросила она.

— Да.

— И что думаешь?

— Думаю, что твой отец был прав. Птицы не продаются. Поэтому они свободны. А мы проданы. Ты за долги отца. Я за имя. Мы оба товар.

Эля повернулась к ширме. Он стоял там, она видела его силуэт сквозь шёлк. Высокий, неподвижный, безликий. Но теперь ей казалось, что она видит больше. Напряжённые плечи. Сжатые кулаки. Что-то в его позе изменилось, едва уловимо, но она заметила.

— Ты сказал «мы», — произнесла она медленно. — Ты впервые сказал «мы». Раньше ты говорил «ты» и «я». Как будто между нами пропасть. А теперь «мы оба товар». Почему?

Пауза. Долгая.

— Потому что это правда, — ответил он наконец. — Мы оба заперты. Просто по-разному. Ты в этой комнате. Я в этом наморднике. Ты не можешь выйти. Я не могу снять. Разница только в том, что ты хотя бы видишь небо.

Эля перевела взгляд на окно. Небо было бледно-голубым, выцветшим, как старая акварель. По нему плыли облака, редкие, рваные, похожие на клочья ваты. Небо. Она видела его каждый день. Она ненавидела это окно за то, что оно не открывается, но она видела небо. А он нет. Он видел только стены коридора. Только ширму. Только её.

— Когда ты в последний раз видел небо? — спросила она.

— Вчера. Когда мылся у чёрного хода. Пятнадцать минут. Я смотрел на облака, пока тёр спину.

Эля моргнула. Она не ожидала такого ответа. Она думала, он скажет «никогда». Или «не помнит». Или вообще промолчит. А он «вчера». И она вдруг представила его: огромного, голого, в одних перчатках, с ведром холодной воды, с обмылком в руке, стоящего у чёрного хода и смотрящего на облака. И от этой картины ей стало странно. Не жалко. Не смешно. Просто странно.

— И как они выглядели? — спросила она. — Облака.