Она говорила спокойно, без эмоций. Просто констатировала факты, так же, как он. Может быть, она научилась этому у него. Может быть, это было единственным способом не сойти с ума, превратить свою жизнь в список фактов. Пункт первый: отец мёртв. Пункт второй: она пленница. Пункт третий: выхода нет.

— Это не так, — раздалось из-за ширмы.

Эля замерла.

— Что не так?

— Ты не никто. Ты Элеонора Белозёрская. Дочь человека, который держал голубей и говорил, что птицы не продаются. Ты пыталась сбежать через окно. Ты заставила меня стоять на коленях. Ты заключила сделку со мной, хотя я цербер. Ты не пустое место. Ты опасный противник. И ты жива. Это главное.

Эля медленно повернулась к ширме. Она не видела его лица, только силуэт, только тень. Но ей казалось, что она слышит его голос яснее, чем когда-либо. Глухой, искажённый сталью, но живой. Настоящий.

— Ты сейчас пытаешься меня утешить? — спросила она, и голос её дрогнул, от удивления, не от слабости.

— Нет. Я констатирую факты. Ты не слабая. Ты не жертва. Ты та, кто выживет. Птицы улетают, когда хозяин умирает. А ты осталась. Значит, ты не птица.

— А кто я?

— Ты та, кто будет драться до конца. Даже если конец, это смерть.

Эля опустилась на край кровати. Она не знала, что сказать. Он только что дал ей больше, чем кто-либо за последние три недели. Не жалость. Не сочувствие. Признание. Он сказал: ты противник. Ты опасна. Ты та, кто выживет.

И это было лучшее, что ей когда-либо говорили.

— Спасибо, — сказала она тихо. А потом, спохватившись, добавила: — Только не воображай себе ничего. Ты всё ещё пёс. Я всё ещё тебя ненавижу.

— Я знаю, — ответил он. — И я всё ещё ношу намордник. Всё по-прежнему.

— Да, — она легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. — Всё по-прежнему.

Но это было не так. И они оба это знали.

_____

Ночью Эле приснились голуби.

Они летели над городом, белые, как снег, как облака, как всё чистое, что ещё осталось в этом мире. Их были сотни. Тысячи. Они закрывали небо, заслоняли солнце, превращали день в белую метель. Она стояла на крыше отцовского дома и смотрела на них, запрокинув голову. Ей было не страшно. Ей было свободно.

А потом она увидела его.

Он стоял на соседней крыше, без намордника, без перчаток, без шрамов. С нормальным человеческим лицом, которого она никогда не видела. Он смотрел на неё, не пустыми глазами цербера, а живыми, тёплыми, серыми, как февральский лёд под солнцем. И он улыбался. Просто стоял и улыбался.

— Ты свободна, — сказал он. — Лети.

— Я не умею, — ответила она.

— Умеешь. Ты всегда умела.

И она полетела.