— Как птицы, — ответил он. — Белые. Как те голуби, о которых ты говорила.

Эля отвернулась к окну. Что-то внутри неё дрогнуло. Она запретила этому чувству имя. Запретила ему существовать. Просто смотрела на ворон и думала: он сравнил облака с её голубями. Он запомнил. Он слушал.

_____

День тянулся медленно, как густой сироп.

В семь утра он ушёл на свои пятнадцать минут. Эля, оставшись одна, почему-то подошла к ширме и заглянула за неё. Она никогда не делала этого раньше, «собачья половина» была его территорией. Но сегодня любопытство пересилило.

За ширмой почти ничего не было. Голый пол. Стена. Дверь. И больше ничего, ни стула, ни койки, ни подушки. Он стоял здесь сутками, прислонившись к стене, и просто ждал. Даже не сидел. Даже не ложился.

Эля провела пальцами по стене, там, где он обычно стоял. Краска была чуть темнее, чем в остальных местах. Вытертая. Засаленная. От него. Она отдёрнула руку, будто обожглась, и вернулась на свою половину.

В семь пятнадцать он вернулся. Она услышала его шаги, тяжёлые, размеренные. Услышала, как хлопнула дверь. Как он встал на своё место за ширмой. И вдруг, неожиданно для самой себя, спросила:

— Что ты делаешь там? В свои пятнадцать минут. Кроме мытья.

Пауза.

— Смотрю в зеркало. Чищу намордник. Иногда просто сижу.

— Сидишь? Ты вообще умеешь сидеть?

— Умею. Просто здесь у меня нет стула.

Эля хмыкнула.

— Можешь попросить у Марты. Она принесёт.

— Я не прошу. Я жду приказов.

— Тогда я приказываю: попроси у Марты стул. Не стой как истукан. Это раздражает.

— Хорошо.

И всё. Коротко. Сухо. Но Эля заметила, он выполнит. Он всегда выполнял. И от этого чувство власти над ним было почти осязаемым. Почти приятным. Почти пугающим.

_____

Вечером Марта принесла ужин, картофельную запеканку с мясом и травяной чай. Эля ела молча, сидя на кровати. За ширмой стояла тишина, он ждал, пока она закончит. Это стало ритуалом: она ест, он стоит. Она пьёт чай, он ждёт. Она ложится спать, он слушает её дыхание. День за днём. Неделя за неделей.

Три недели. Она провела здесь три недели.

Эля отставила тарелку и вдруг поняла, что не хочет молчать. Слишком долго она молчала. Слишком много мыслей скопилось за эти дни. Ей нужно было выговориться, хоть кому-то. И единственным, кто мог её слушать, был он.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказала она в темноту. — Даже если бы окно открылось, я бы не ушла. Мне некуда идти. У меня никого нет. Отца убили. Дом занял Клан. Деньги отобрали. Друзья отвернулись. Я никто. У меня даже фамилии больше нет. Белозёрская, это теперь клеймо. Товарный знак. Я не человек. Я актив.