— Чай всегда горячий. Я тебе уже говорила.

— Ты говорила, что я обожгу язык.

— У тебя половина языка. Ты рискуешь оставшейся половиной.

— Я осторожен.

Они замолчали. За окном вороны дрались за верхнюю ветку. Внизу кто-то уронил ящик с вином, бутылки зазвенели, но не разбились. Охранник выругался сквозь зубы, и его голос эхом разнёсся по двору. Эля проводила взглядом птицу, которая сорвалась с дуба и полетела в сторону города. Свободная. Никем не купленная. Никому не принадлежащая.

— Ты знаешь, что делать завтра? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да. Стоять у двери. Смотреть. Если он попытается тронуть тебя, вмешаться.

— А если он просто будет разговаривать? Смотреть? Оценивать?

— Я буду стоять и ждать. Контракт разрешает вмешательство только при прямой угрозе. Разговор не угроза.

— Разговор тоже может быть угрозой. Ты же сам говорил, слова ранят.

— Говорил. Но контракт не считает слова угрозой. Контракт считает угрозой только физический контакт. Так что завтра, если он будет просто говорить, я ничего не смогу сделать.

Эля сжала стакан обеими руками. Чай обжигал ладони, но она не замечала. Она думала о Романове. О том, как он войдёт, как будет смотреть на неё, как начнёт говорить, мягко, вкрадчиво, с той особой интонацией, которой богатые мужчины говорят с вещами, которые собираются купить. Он будет улыбаться. Будет вежлив. Будет обходителен. Но за этой вежливостью она увидит то, что видела всегда: голод. Не к ней, к обладанию. К власти. К контролю над тем, что он считал своей собственностью.

— Тогда завтра я сама буду говорить, — сказала она, и её голос зазвенел льдом. — Я не буду молчать. Я не буду улыбаться. Я не буду играть роль послушной невесты. Если ему нужен товар, пусть получает товар с зубами.

— Ты можешь себе навредить.

— Мне плевать. Я устала бояться. Я устала ждать. Я устала быть жертвой. Завтра он увидит настоящую Элеонору Белозёрскую, а не ту куклу, которую ему обещали.

За ширмой повисла пауза. Долгая. Затем Герман сказал, тихо, но с той интонацией, которую она уже научилась различать среди всех его интонаций:

— Я запомню это.

— Что именно?

— «Настоящая Элеонора Белозёрская». Я хочу увидеть её.

Эля не нашлась, что ответить. Она просто сидела, смотрела на ворон и чувствовала, как внутри что-то растёт. Не страх. Не злость. Что-то другое. Что-то, похожее на гордость. На признание. Он хотел увидеть настоящую её. Не подопечную. Не актив. Не пленницу. Её. И от этого желания, такого простого, такого неожиданного, ей вдруг стало легче. Как будто кто-то впервые за долгое время посмотрел на неё и увидел человека.