— Дальше, — сказала Эля сквозь зубы.

— Пункт второй. «Обработка кожи смягчающим маслом. Зоны: всё тело. Невеста должна быть полностью обнажена. Исполнитель: прислуга женского пола».

— Дальше.

— Пункт третий. «Осмотр зубов, дёсен и ногтей на предмет гигиенического состояния. В случае неудовлетворительного состояния провести чистку. Инструменты прилагаются».

— Это всё?

— Да, госпожа. Три пункта. Но я... — Марта подняла на неё глаза, полные слёз. — Я не хочу этого делать. Вы мне как дочь уже. А они заставляют меня... как будто вы не человек, а лошадь на продажу. Но если я не выполню, меня выгонут. Или хуже. И к вам приставят другую прислугу. Ту, которой будет всё равно.

Эля смотрела на неё. Марта плакала. Марта, которая пятнадцать лет служила Клану, которая пережила трёх церберов, которая видела вещи и похуже, плакала из-за того, что ей приказали побрить пленницу. Потому что это было унизительно. Для них обеих.

— Делай, — сказала Эля.

— Госпожа...

— Делай. Я не хочу, чтобы тебя наказали. И я не хочу, чтобы ко мне приставили кого-то другого. Давай покончим с этим.

Марта вытерла слёзы краем фартука, кивнула и принялась готовить инструменты. Она разложила на тумбочке бритву в футляре, помазок, мыльную пену в баночке, стопку тёплых полотенец. Движения её были механическими, отработанными, как будто она делала это сотни раз. Но пальцы дрожали.

— Раздевайтесь, госпожа. Пожалуйста. Я постараюсь быстро.

Эля встала с кровати и начала расстёгивать пуговицы. Сначала платье, серая шерсть, которую Марта принесла ей на прошлой неделе. Затем нижняя рубашка. Чулки. Она стояла посреди комнаты, обнажённая, и смотрела в стену. Не на Марту. Не на ширму. Просто в стену. В трещину на потолке, которая тянулась от люстры к углу. В паутину, которую Марта так и не убрала, потому что боялась стремянки.

_____

За ширмой Герман замер.

Он сидел на своём стуле, положив руки на подлокотники, и смотрел в стену с надписью «Я ЗНАЮ». Но он не видел эту надпись. Он слушал. Слушал каждое слово, каждый шорох ткани, каждый вздох.

«Полное удаление волос с тела невесты». «Товарный вид». «Невеста должна быть полностью обнажена».

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: она, обнажённая, лежит на кровати, а над ней склоняется Марта. Бритва скользит по коже. Масло втирается в плечи, в спину, в бёдра. И всё это по приказу человека, которого он никогда не видел, но уже ненавидел так, как не ненавидел даже того, кто изуродовал ему лицо семь лет назад.

Имплант на шее запищал, часто, тревожно, с перебоями. Он чувствовал, как внутри поднимается волна, горячая, слепая, животная. Ярость. Чистая, концентрированная ярость. Он представил, как завтра в эту комнату войдёт Романов. Как он будет смотреть на неё, на её тело, которое подготовили по его же инструкции. Как он будет оценивать, ощупывать взглядом. И представлять. И хотеть.