— Ничья, Гринвуд? — я тихо усмехнулась, чувствуя, как его тепло просачивается сквозь ткань моего костюма. — Кажется, ты не из тех, кто соглашается на компромиссы.
Я посмотрела на его ссадину — рваный след от чьего-то шлема или клюшки. В этом была вся его жизнь: столкновения, шрамы и победа любой ценой. А моя жизнь состояла из выверенных линий и внутренней дисциплины. Мы были как лед и бетон: один создан для скольжения, другой — чтобы стоять насмерть.
— Ты прав в одном, — я наконец решилась и коснулась кончиками пальцев его скулы, чуть выше раны. — Контроль — это всё, что у меня есть. Если я отпущу его, что останется от Евы Новак?
Мои пальцы ощутили его прерывистое дыхание. В этот момент я поняла, что все мои разочарования по поводу девочек из группы поддержки отошли на второй план. Важным было только то, что этот парень, которого я считала высокомерным выскочкой, сейчас смотрел на меня так, будто я — единственное, что имело смысл на всей этой огромной арене.
Райан
Её прикосновение было легким, как пух, но оно обожгло меня сильнее, чем любое столкновение у борта. Я замер, боясь спугнуть этот момент. Новак, вечно колючая и закрытая на десять замков, наконец-то позволила себе просто быть здесь, со мной.
— Останется просто Ева, — ответил я, накрывая её руку своей, прижимая её ладонь к своей щеке. — И, поверь, этого более чем достаточно.
Я видел, как в её глазах отражается свет ламп коридора. Она больше не выглядела как разочарованный хореограф. Она выглядела как женщина, которая только что осознала свою власть — не над толпой на трибунах, а над человеком, который привык подчинять себе всех вокруг.
— Знаешь, — я сделал еще один шаг, сокращая пространство до миллиметра, — тренер будет в ярости, если узнает, что я торчу здесь, а не праздную в раздевалке. Он и так считает, что ты плохо на меня влияешь.
— И он прав, — Ева слабо улыбнулась, и на этот раз в её улыбке не было яда. — Я — худшее, что могло случиться с твоей идеальной спортивной карьерой, Райан.
— Тогда это мое любимое поражение, — прошептал я.
Я видел, как её пальцы, всё ещё касавшиеся моей щеки, дрогнули. Она не убрала руку, но и не позволила мне сократить те последние миллиметры, что разделяли наши губы. В этом была вся Новак: она могла признать ничью, но не собиралась сдаваться без боя.
— Тебе пора идти, Гринвуд, — тихо сказала она, и на этот раз в её голосе не было привычного льда — только усталость и странная, непривычная мягкость. — Твоя команда ждет своего капитана. А мне нужно собрать то, что осталось от моих девчонок.