— ПАПА ПРИЕХАЛ!!!

— Тише, боец, тише. Сломаешь батю — где второго возьмёшь?

Алёнка висела на мне, как медаль, и отцепляться не собиралась. За её спиной в дверях стояла Варя — в переднике, с половником, повзрослевшая, по-моему, ещё на год за эти три недели. А из-за Вари выглядывал Митька.

С фингалом. Свежим, лиловым, во всю левую скулу.

— Так, — сказал я.

— Он подрался, — доложила Алёнка с готовностью человека, который три дня ждал возможности доложить. — Во дворе. С Сенькой Опариным и ещё с двумя. Ему попало, но он тоже дал! Вот так — тыщ!

— Ябеда, — процедил Митька и утёк в комнату.

— Зато честная, — сказал я и поставил Алёнку на пол. — Ужин скоро? Я с парома голодный, как рота после марша.

— Борщ, — сказала Варя. И улыбнулась наконец. — Настоящий, на грудинке. Я с утра варила, думала — вдруг успеешь к горячему. Ты успел.

* * *

Борщ был — докладываю официально — лучший в обоих моих мирах. Со сметаной, с чесноком, с тёплым ещё хлебом из пекарни на углу. Я умял две тарелки, выслушал полный отчёт о новой жизни — у Алёнки подоконник (свой! с геранью!), у Вари курсы кройки при мануфактуре, у Митьки гимназия и, судя по скуле, насыщенная общественная жизнь, — и только после чая, когда Варя загнала Алёнку спать, вышел во двор.

Митька сидел на поленнице. Есть, видимо, в поленницах что-то такое, что тянет к ним всех мужиков с тяжёлым разговором за пазухой. Я сел рядом. Помолчали. Скула у него в сумерках отливала баклажаном.

— Ну, — сказал я. — Сам расскажешь или из Алёнки допрос снимать?

— Чего рассказывать-то… — Он ковырнул кору. — Подрался и подрался.

— Это я вижу. Я не вижу — за что.

Молчал он долго. Потом — прорвало. Разом, как плотину:

— Сенька сказал, что ты аномалия! Что про тебя в газете писали, ему отец читал вслух и ржал! Что взрослых с даром раньше в железо заковывали и в яму сажали, потому что они не люди уже, а эти… сосуды! Что в тебя с изнанки кто-то вселился, а мы… а мы теперь семья упыря, и с нами водиться нельзя! Ему двое поддакивали, Опарины они все такие, а я… я ему в морду дал. Два раза успел. Потом они мне. — Он шмыгнул носом и добавил, глядя вбок: — Я не жалею. Пусть хоть каждый день лупят.

Вот тебе и борщ с чесноком. Газеты, значит, уже пишут. И читают вслух. И ржут.

Я, к слову, ту заметку потом нашёл — Варя прятала газету за буфетом, от Митьки прятала, да разве от него спрячешь. «Курьёзъ въ губернiи», третья полоса, между сбежавшей коровой и юбилеем брандмейстера. Отставной штабс-капитан С., сорока пяти лет, «по недоразумению природы» зачислен в академию одарённых. Учёный корреспондент допускал два объяснения: ошибка приборов либо помешательство комиссии. Весёлый человек писал этот курьёз. Сытый.