— Кто вы? — крикнул кто-то из судейских. Он не повернул головы. Он смотрел — я чувствовал это лицом, как чувствуешь печку через комнату, — на меня.
— Продолжайте, Матвей Петрович, — сказал он. — У вас превосходно получается. Растите их. Стройте. Жгите себя, делитесь, поднимайте погасшее — всё, как вы умеете. Не останавливайтесь ни в коем случае. Я, — он чуть наклонил голову, и у меня в памяти щёлкнуло: пол-ладони, ровно пол-ладони, — записываю.
— Стой! — Это Волохова. Костыль наперевес, и она уже сделала два шага к нему, и я поймал её за плечо, и удержал, и она подчинилась — не мне, расчёту: сорок шагов, неизвестный дар, за спиной дети.
Человек у шва, кажется, оценил. Во всяком случае, голос его в последний раз качнулся — почти тепло:
— И вам доброй ночи, Ольга Дмитриевна. Рад видеть вас в такой… форме.
Ударение он поставил так, что у меня свело челюсть. Он знал. И про кромку знал, и про мизинцы, и про ночную стену — или хотел, чтобы мы думали, что знает, что в такой игре одно и то же.
Шов закрылся за ним, как дверь за чиновником: мягко, без стука. Столб света осел, и стало темно и очень, очень тихо.
Сколько мы так простояли — не скажу. Потом где-то в коробке заплакал первогодок, громко, в голос, — и всё ожило: захрустел снег, забегали кураторы, Волохова начала выкликивать счёт постов. Живое взяло своё, как оно всегда берёт, на том и держимся.
Первым же осмысленным в этой тишине заговорил, конечно, Гриша. Голосом белым, как его лицо:
— Матвей Петрович… а откуда он знает про… про «поднимайте погасшее»? Про это ж никто…
— Кречет.
— Молчу.
Молчал он. Молчали все. А я стоял и держал лицо, потому что четыреста детей смотрели на мою спину, а спина у командира обязана быть скучной. И только печка под рёбрами, выгоревшая до углей, толкалась в такт одной-единственной мысли, холодной и ясной, как этот ночной воздух.
«Передача четверым. Возжигание погасшего». Об этом не знал Скуратов. Не знал ректор. Об этом знали: я, Волохова — со вчерашней ночи, Глузман — о половине… и человек, который сидел со мной у камина, подкладывал телятину и спрашивал, как я «этого добился».
Я записываю, сказал он.
Пиши, пиши, подумал я. Только вот что, приёмщик: у всякого учёта есть последняя страница. И не всегда её заполняет тот, кто вёл тетрадь.
Глава 24. Садовник
До рассвета оставалось часа полтора, когда он пришёл за урожаем.
Мы к тому времени стянулись к броду все: коробка, обозные, судейские, раненые на волокушах. Костры, перекличка, у кого-то нашлась гармошка — не заиграла, слава богу, но нашлась. Люди отходили от ночи, а отходя, начинали разговаривать все разом — это всегда так после боя, гомон стоял, как на ярмарке.