«Поторопись, Знаменосец».
— Тороплюсь, — сказал я вслух. С камнем вот разговариваю, с голосами, дожил. — Держу, служивый. Что там у тебя?
«Худо у меня. — Пауза, длинная, и в паузе — как будто вес перехватывают с плеча на плечо. — Сеятель уже в саду. Прошёл. Не удержал я… не всё удержал. Он идёт к тебе — низом, старой дорогой, он её знает… — И совсем коротко, тычком: — Собирай своих. Пора».
— Рано, — говорю. — У меня наверху бой, у меня дети по стенам, я их с секторов не сниму, пока…
«Пора, — повторил голос, и впервые за всё знакомство в нём была не усталость — тоска. — Я тоже думал: рано. Тысячу лет думаю: поторопился бы на час…»
И смолк. А я сидел, держал свои двенадцать нитей внатяг, и слушал, как остывает его «на час» у меня в затылке.
Собирай своих. Легко сказать. Своих у меня — вот они: наверху дерутся, на лестницах стоят. Как собирать, что им говорить, возьмёт ли печать со ста, с двухсот, — ничего этого я не знал. Знал одно: план «встать заплаткой и думать по обстановке» своё отработал. Обстановка пришла.
Она пришла со звуком.
Сначала я решил — камень осыпается: стук, мелкий, ровный. Потом понял: не камень. Ритм. Стук был — шаги. По лестнице склепа, снизу — снизу, откуда лестниц нет, я сам смотрел кладку, там глухая стена была, — шёл человек. Не тварь: твари так не ходят, твари вообще не ходят так — спокойно, размеренно, с лёгким пристуком, как ходят с палкой.
С палкой. У него же новая, надо полагать. Старую-то он выронил у брода.
Я поднялся. Ноги держали — ну, скажем так: договорились держать. Кровь я вытер рукавом, рукав про это давно не спорил. Нити мои стояли внатяг, печать пела, наверху глухо бухал бой, и по невозможной лестнице из глухой стены поднимался, не торопясь, человек, который тридцать лет готовил этой ночи расписание.
— Труба, — сказал я, не оборачиваясь, в раструб у двери. — Митька. Слышишь меня?
— Слышу, пап… — сонно, хрипло: пятый час, а он всё на посту.
— Боевая задача, сынок. Самая важная за ночь. Передай по всем ярусам, всем расчётам, слово в слово, три слова: «Батя зовёт всех».
— Всех — это… — он задохнулся, — это кого, пап?
— Всех, Мить. Это значит — всех.
Глава 30. Знамя
Он поднялся по лестнице, которой не было, и остановился на последней ступени — в трёх шагах от круга.
Я его, честно скажу, не сразу узнал. Полгода прошло с брода, а постарел он на десять лет: щёки ввалились, шея из воротника торчала по-стариковски, дорожная шуба висела, как с чужого плеча. Одни глаза остались прежние — внимательные, учётные. И палка новая: чёрная, глухая, без набалдашника. От палки этой моя печка шарахнулась, как от гадюки, — из чего палка была сделана, я спрашивать не стал. Догадался.