Финишировали мы четвёртыми. Из семи.
Понимаю, звучит скромно. Наполеон от таких побед в обморок бы не упал. Но когда распорядитель выкрикнул «десяток Ж — четвёртое время!», на плацу образовалась пауза, которую я не постыжусь назвать сладчайшей. «Е» и «Д» мы обошли на минуту с лишним. «В» — на четыре секунды.
— Четвёртые! — Гриша тряс Тюфяка за грудки, и Тюфяк сиял, как медный таз. — Тюха, мы четвёртые, ты понял?! Не последние! Не!! Последние!!
Софья стояла в сторонке и позволяла себе улыбаться — уголком рта, на казённые полпроцента. Аглая что-то быстро писала в тетрадку. Я потом подсмотрел: она вела график наших результатов. По осям, с кривой роста. Кривая смотрела вверх.
Вечером я сел за стол и написал два письма. Первое — домой, Варе: как устроился, что жив-здоров, служба идёт, начальство терпит. Про дуэль — ни слова, про лазарет — тем более: у Вари и так глаз намётанный, а бумага, я слышал, всё выдерживает, кроме дочкиных вопросов.
Во второе письмо — в плотный конверт — я вложил деньги. Половину кадетского содержания плюс всё, что Лукич отсчитал мне с выигрышных ставок («Ваше благородие, я ж на вас цельный рупь поставил, имейте совесть, вот ваша доля, и не спорьте»). Вышло девять рублей с полтиной. Пенсия за месяц почти. Дома пригодятся: Митьке сапоги к зиме, Алёнке — я специально приписал — «на подоконник, что положено». Она поймёт.
Запечатал, посидел. Хорошо было — устало и хорошо, как после правильного дня.
Зря сидел, как выяснилось. Расслабился.
* * *
Приказ вывесили в понедельник, рядом с турнирной таблицей. Бумага была короткая, номерная, с печатью учебной части, и висела она уже в толпе — кадеты гудели возле доски, как улей, в который бросили камень.
«В целях проверки полевой готовности младших десятков назначить внеочередной полевой зачёт при малом прорыве № 11-бис. Сроку — месяц. Десяток, показавший последний результат, расформировать до истечения осеннего семестра. Проректор по учебной части — Скуратов».
— Одиннадцать-бис… — Аглая нашла меня глазами поверх толпы, и очки её нехорошо блеснули. — Это же неразведанный сектор. Там с весны никого не было. Почему зачёт — там?
Хороший вопрос, подумал я, глядя на ровную писарскую подпись. Просто отличный вопрос, кадет Ярцева.
И у меня было мерзкое чувство, что кто-то очень не хочет, чтобы мы дожили до ответа.
Глава 7. Увольнительная
Увольнительную мне подписали со скрипом — и скрип этот был по фамилии Скуратов.
Бумага моя гуляла по учебной части три дня. На четвёртый Волохова молча положила её передо мной — подписанную, с печатью, — и так же молча постучала пальцем по нижнему краю. Там, мелко, писарским бисером, было приписано: «С обязательной отметкой в городской комендатуре по прибытии и убытии».