— Ясно… — прошелестело из шинели. И чуть слышно добавило: — Мне ещё никто никогда не говорил «ты — глаза».

— Привыкай. Разойдись. Завтрак.

* * *

Неделя пошла. По-всякому пошла, не стану приукрашивать.

На третий день взорвался Гриша. Повод был грошовый — я снял его с полигона за самовольный выброс, — но рвануло, понятно, не из-за повода.

— Да кто ты мне такой?! — орал он на весь флигель. — Отец?! У меня нет отца! И не было! И не надо! Приказы его… В гробу я видал твои приказы! Строем он нас водит! Мы тебе не твои солдатики!

Прооравшись, он хлопнул дверью и ушёл за прачечную. Тюфяк дёрнулся следом — я придержал.

Нашёл я Гришу на поленнице. Сидел, курил краденую у Лукича папиросу, смотрел в стену. Я сел рядом. Молчали мы долго, полпапиросы точно.

— В приюте, — сказал он наконец, не поворачиваясь, — был у нас надзиратель. Тоже всё «строем, строем». Строем в столовую. Строем в холодную, кто пикнул. Я как слышу «строем» — у меня вот тут, — он стукнул себя кулаком по груди, — печёт.

— У меня тоже печёт, — сказал я. — Только у меня от другого. У меня — когда строя нет, а стрелять уже начали. Знаешь, чем твой надзиратель от командира отличается?

— Чем?

— Надзиратель строит, чтобы удобней было ему. Командир — чтобы выжили вы. Снаружи похоже, изнутри — наоборот. Ты, кстати, разницу почуешь быстро: надзиратель за твоей спиной в холодной не сидел ни разу. А я за спиной своих — всегда. Замыкающим.

Гриша докурил. Растёр окурок сапогом. Долго изучал носок этого сапога.

— Огонь я вчера пустил, потому что испугался, — сказал он глухо. — Мишень качнулась, а мне… мне показалось. Я не самовольный. Я просто… он сам вырывается, понял? Всегда сам. Я его не держу — это он меня держит.

Вот оно. Неделю ходили вокруг — и вот оно, сказано.

— Понял, — сказал я. — Тогда меняем задачу. Учить тебя будем не стрелять. Учить будем — держать. А это, брат, вообще другая наука. Этой я тебя выучу, у меня по ней две войны практики.

Он посмотрел на меня. Первый раз за неделю — прямо, без прищура.

— «Брат», — повторил он и хмыкнул. — Ну ты и жук, дед.

Уходя с поленницы, он придержал мне дверь. Мелочь. Но из таких мелочей строятся взводы, доложу я вам, а вовсе не из приказов.

* * *

В субботу была полоса препятствий — общекурсовой зачёт, все десятки, время на секундомер. Полоса как полоса: стены, рвы, качающиеся брёвна, в конце — «раненый» (мешок песка в мундире), которого надо вытащить.

Обычно, как мне растолковали, каждый бежал сам, а очки шли по среднему.

Мы побежали иначе. Тюфяк подсаживал всех на стену — и лез сам, толкаемый снизу Гришей. Через ров Софья намораживала опоры под ноги Аглае — точно под её шаг, они полдня в четверг репетировали. Бревно Аглая прошла первой и с него — сверху-то виднее — командовала остальным, куда качнётся. «Раненого» тащили по-настоящему, вчетвером, со сменой, как я учил: два тянут, один прикрывает, один смотрит.