— Дядя сказал тебе передать. Спасибо, что сменил. И что он теперь просто посидит. Он давно хотел просто посидеть, у него ноги устали. — Она отпустила мои уши и добавила уже от себя, обычным своим голоском: — Он хороший, пап. Только старенький совсем. Я ему сказала, что ты вернёшься и ему опять можно будет поспать, а он засмеялся. У него смех как печка трещит.
Вокруг гомонила пристань, кричали чайки, Митька что-то спрашивал у фельдъегеря про палаш. Никто ничего не заметил. А я стоял, наклонившись к семилетней дочери, и по спине у меня шёл мороз — не страшный, нет. Торжественный какой-то мороз, я такого и не знал раньше.
— Алёнка. А ты дядю… часто видишь?
— Не-а. — Она мотнула головой совершенно безмятежно. — Только когда он сам. Он говорит, мне пока рано, у меня глаза молочные ещё. Как у котёнка. — И, потеряв интерес, дёрнула меня за рукав: — Ты пряников привези. Столичных. Митька говорит, там на пряниках орлы, а я не верю.
— Привезу. С орлами.
Паром отвалил. Остров поплыл назад — башня, знамя над ней, стайка моих на пристани: махали. Я стоял у поручня, смотрел, пока не съело дымкой, а потом ещё в дымку смотрел.
«Он засмеялся». Тысячу лет человек стоял у межи — а теперь у него смех как печка трещит, и разговаривает он с моей дочкой, у которой глаза молочные, «пока рано». Пока. Вот же словечко-то, а. Обернулся я на воду — море как море, зима как зима. Никого. Конечно, никого.
Ну и ладно. Посиди, служивый. А я съезжу посмотрю, что за личная подпись у нашей империи.
Глава 33. Аудиенция
Столицу я не видел двенадцать лет — с тех пор, как гнали нас через неё эшелоном на вторую мою войну, и из теплушки она вся уместилась в кусок перрона да водокачку.
Теперь мне выдали её целиком, с парадного хода, — и скажу честно: не по себе мне было в этом городе. Не от роскоши, роскошь я переношу спокойно, как дождь. От расчисленности. Тут всё было учтено и расписано: мосты, караулы, встречные лица, — и сам я, было заметно, шёл по этой расчисленности уже вписанный: в гостинице ждал номер, у номера — человек, у человека — расписание моего завтрашнего дня, где против девяти утра стояло слово, от которого у него самого подрагивал подбородок.
Фельдъегерь сдал меня с рук на руки и убыл. Казённый человек Крапивина, всю дорогу изображавший попутчика, у подъезда гостиницы растворился — но недалеко: я его печкой чуял через квартал. Ночевал я плохо, ворочался: столичная кровать была велика, как плац, а я за год привык к флигельной, узкой. Под утро плюнул, лёг на полу на шинели и уснул мгновенно. Горничная утром, судя по лицу, составила обо мне мнение. Правильное, в общем, мнение.