В четверг вечером я подводил итоги в тетрадке — привычка, бивуачная, не брошу. Написал: «Ночь закрыта. Долги — не наши. Наши все живы». Подумал и приписал: «Верейского жалеть не буду. А помнить — буду: показал, куда падают умные, когда падают».
И тут в дверь постучали. Не по-соседски и не по-казённому — а торжественно, тремя ударами, как в театре.
На пороге стоял фельдъегерь. Настоящий, столичный, в дорожной пыли поверх формы — гнал, стало быть, без ночёвок: лента через плечо, палаш, сумка опечатана. За его спиной у калитки топтался наш казённый охранник с лицом человека, который проверил все бумаги дважды и всё равно не верит.
— Господин Сокольцев Матвей Петрович? — Фельдъегерь козырнул. — Пакет. Лично в руки, под расписку.
Пакет был тяжёлый, вощёный, с пятью печатями. Я расписался — рука, не совру, была твёрдая, а вот в затылке засвербело. Вскрыл при нём, как положено при пометке «вскрыть немедленно».
Внутри — лист. Один. Плотный, с водяными знаками, с гербом, при виде которого мой охранник у калитки сделался по стойке «смирно», хотя читать через двор никак не мог.
«Господину Сокольцеву М. П., кадет-офицеру Пятой имперской академии. Надлежит прибыть в столицу к аудиенции. Сроку — семь дней. Сопровождение обеспечено».
И всё. Ни «по делу о», ни «для дачи объяснений», ни канцелярского номера в углу — а номер, между прочим, ставят на всём, у канцелярии без номера и панихиды не бывает.
Я перевернул лист. Посмотрел на подпись.
Подпись была не канцелярии. Не министерства, не Тайной экспедиции, не двора даже — если понимать двор как учреждение.
Подпись была личная.
Глава 32. Выплаты
Неделя перед отъездом в столицу вышла такая, что я её потом называл про себя «неделей выплат». Полгода жизнь брала у нас в долг — а тут вдруг села, открыла ведомость и начала рассчитываться. По всем статьям сразу. Софья бы оценила метод.
С Софьи, кстати, и началось.
В понедельник её вызвали к ректору — среди урока, с посыльным, и мы все, грешным делом, напряглись: за ней такое водилось только в плохие дни. Гриша так и вовсе поднялся было следом — я его усадил взглядом. А через час она вернулась.
Вернее — вошла. Открыла дверь класса, встала на пороге, и мы увидели то, чего не видели никогда: Софья Вяземская не знала, что сказать. Стояла, держала в руке казённый лист, и губы у неё шли вкось, и она их выпрямляла, а они опять.
— Отец… — начала она своим канцелярским, и канцелярский сломался на первом же слове. — Приговор по делу отца пересмотрен. Полностью. «За отсутствием состава». Возвращается из ссылки… уже возвращается, он уже едет, он в письме пишет, что он уже…