Совсем.
* * *
Дальше — кусками, честно скажу.
Помню, что стоял на коленях в инее и кровь шла носом так, что расплывалась по льду цветком. Помню гришину физиономию — белую, с открытым ртом, он что-то орал, но звук ко мне не шёл. Помню, как Тюфяк поднял меня, как ребёнка, на руки — вот же ж, дожил, — и как Аглая бежала рядом и держала меня за рукав двумя пальцами, как тогда, у библиотеки.
Помню, как подбежали с контрольного столба — распорядитель, лекарь, наблюдатель с журналом. Лица у всех троих были одинаковые, цвета той самой мороси. Распорядитель смотрел на тушу крысодава и делал горлом такое движение, будто глотает что-то крупное и оно не идёт.
— Второй… — сказал он. — Это же… это второй ранг. Тут полурота положена. По уставу — полурота при офицере…
— Вот и напишите в журнале, — прохрипел я с тюфяковых рук, — что устав отработан. Офицер был.
Лекарь совал мне под нос что-то едкое и требовал не разговаривать. Я и не разговаривал уже. Сил не было — вообще ни на что, даже на то, чтоб держать глаза.
— Не спите! — тряс меня лекарь. — Сокольцев! Глаза откройте! Не сметь спать!
Кому — не сметь. Я и не спал. Я просто смотрел, как нити мои гаснут — одна, другая, — как окна в казарме после отбоя. Гришина погасла последней: он, кажется, цеплялся. За нить цеплялся, представляете. Держал с той стороны.
— …пульс нитевидный! Носилки, бегом!..
Серая морось. Потом просто серое.
Потом серое стало гуще.
Стоп. Я это серое знал.
Оно мне снилось — с самой первой ночи, с пожара. Мгла без верха и низа. Тишина такая, что собственное сердце — как сапоги по плацу. Во сне я в этой мгле всегда стоял на краю и дальше не шёл, что-то не пускало.
Теперь — не сон. Теперь я стоял внутри.
И далеко-далеко, в самой глубине, что-то было. Большое. Насколько большое — не спрашивайте: в мгле нет мерок. Оно лежало, и лежало давно; мгла осела на нём, как снег оседает на кургане, — за тысячу лет, шепнуло что-то во мне, за тысячу.
Голову оно подняло медленно.
Я не увидел — увидеть там нельзя. Я почувствовал: внимание. Огромное, старое, оно поворачивалось ко мне через всю эту серую бесконечность — так поворачивается прожектор с того берега реки. Нашарило. Остановилось.
Гул. Не голос — гул, от него мгла пошла кругами, как вода от камня:
— Знаменосец…
И пауза. Долгая. Я бы сказал — в тысячу лет длиной.
— …вернулся.
Глава 10. Цена аномалии
Очнулся я от запаха. Карболка, воск и что-то травяное, горькое — лазарет, безошибочно. Госпитальный нос у меня намётан: где бы ни воевал, а заканчивал всегда одинаково.
— Лежать, — сказали сбоку раньше, чем я успел шевельнуться.