Впервые за обе мои жизни деньги переставали быть шеренгой врагов. Ну, хоть какая-то польза от аномалии.
=======
Я потянулся за пером — написать домой, похвастаться, взвешенно и скромно, как положено бате, — и тут в дверь заколотили.
Не постучали. Заколотили — кулаком, часто, съезжая вниз, как колотит человек, у которого кончились силы на вежливость.
За дверью стоял посыльный с пристани. Мокрый насквозь — паром, значит, шёл в шторм, — и в руке у него был телеграфный бланк.
— Сокольцеву. Срочная, с последним паромом везли, велено в руки…
— Штормит, — сказал посыльный зачем-то. Стоял и не уходил, топтался. Они всегда чуют, посыльные, какую бумагу принесли.
Я взял бланк. Развернул.
=======
Почерк телеграфиста — ровный, казённый. А сквозь него — я это видел, как наяву — Митькина рука, кривая, второпях, у стойки почтамта.
=======
«БАТЯ ПРИЕЗЖАЙ ТЧК ВАРЬКА УПАЛА ТЧК ИЗ РУК МОЛНИИ ТЧК МЫ БОИМСЯ ТЧК МИТЯ»
Печка под рёбрами встала торчком.
Молнии. Из рук — молнии. У Вари, у моей Вари, проверенной в четырнадцать, пустой по всем казённым бумагам, — из рук шли молнии, и там, рядом с ней, не было никого, кроме двенадцатилетнего пацана и семилетней девчонки.
А я был на острове. За проливом. И последний паром — я знал расписание наизусть — уже пришёл.
Он ушёл обратно только утром.
Это была самая длинная ночь из всех, что я помню. Включая ту, в которой я умер.
Глава 11. Пробуждение
Паром отходил в шесть, а я стоял на пристани с четырёх. Штормило. Серые валы били в сваи, брызги долетали до фонаря, и фонарь шипел, как кот.
В половине пятого рядом со мной встала Волохова. Молча встала, подняла воротник. Я даже не спросил, откуда она узнала, — в этой академии новости бегали быстрее меня.
— Вам нельзя со мной, — сказал я. — У вас занятия.
— У меня отгулы. Одиннадцать лет копились. — Она смотрела на воду. — Пробуждение при позднем родителе. Я читала о таком два случая, оба — в закрытых сводках. Знаете, чем оба кончились?
— Не знаю и знать не хочу.
— Правильно. Потому что там рядом не было никого, кто умеет держать чужую силу руками. А у вашей девочки — будет. — Она повернулась ко мне. — Я еду как куратор, сопровождающий кадета по семейным обстоятельствам. Бумагу я выправила ночью. Не спорьте, Сокольцев, вы всё равно проиграете, а время потеряем.
Спорить я не стал. Честно? Не хотел спорить. Страшно мне было так, как на войне не бывало, — там за себя страшно, а это дело переносимое.
Паром полз через пролив два часа. Я эти два часа простоял на носу, и печка моя гудела под рёбрами в такт машине. Узы тянулись через воду — туда, к Гончарной, — без толку тянулись: полсотни вёрст, через такое расстояние я не слышал никого и никогда.