На середине пролива мне на секунду — на полсекунды — показалось, что я слышу. Тонкий-тонкий звон, как комар за стеной. Варин звон, я почему-то сразу понял, что её.

Показалось. Или нет. Я тогда не знал ещё, что не показалось.

— Сядьте, — сказала Волохова из-под навеса. — Вы качаетесь вместе с палубой, на вас смотреть тошно. Сядьте, Сокольцев. До берега ваша стойка на носу ничего не ускорит.

— Знаю.

— Знает он. — Она подвинулась, освобождая место на лавке. — Сядьте и рассказывайте про дочь. Всё: возраст, характер, чем болела, чего боится. Мне с этим работать.

И я сел и стал рассказывать про Варю — а она слушала, как слушают доклад перед боем: не перебивая, кивая в нужных местах. И за этим докладом половина страха моего куда-то рассосалась. Умеет она это. Профессиональное, наверно.

=======

* * *

Дверь открыл Митька. По его лицу я всё понял раньше слов: белое, взрослое, с сухими глазами — наревелся мальчик до дна ещё ночью, теперь держался.

— В спальне, — сказал он. — Она спит. Алёнка с ней. Батя, мы это… мы никого не звали. Ни лекаря, никого. Я подумал — если лекарь увидит, он же доложит, а если доложат…

— Правильно подумал. — Я взял его за плечи. Тряхнул легонько. — Всё правильно, Дмитрий. Докладывай по порядку.

И он доложил — по порядку, по-военному, только голос подрагивал.

Вчера вечером Варя гладила бельё. Утюг остыл, она понесла его к печке за углями — и упала. Не в обморок: её выгнуло, сказал Митька, как от судороги, и волосы поднялись дыбом, все разом, а потом из пальцев — из всех десяти — ударили голубые нитки. В пол, в таз с водой, в утюг. Таз лопнул. От половицы пошёл дым. Алёнка кинулась к сестре — и Митька, вот двенадцать лет пацану, успел поймать её поперёк живота и не пустить.

— Она кричала, — сказал он тихо. — Варька. Не от боли, а… она нас гнала. «Уйдите, не трогайте меня, я вас убью». Не в смысле грозилась. В смысле — боялась, что заденет. Мы в кухне заперлись, я ей через дверь говорил, что мы тут, что я телеграмму послал… Она к утру затихла. Мы зашли — она на полу спит, а вокруг неё… — он сглотнул, — вокруг неё половицы обугленные. Кругом. Как обвели.

Круг выжженный. Стало быть, сила била всю ночь, по кругу, а девочка моя лежала в центре этого костра одна и держала его в себе, сколько могла.

— Ты всё сделал верно, — сказал я. — Лучше взрослого. А теперь отойди и не бойся. Никто никого не заденет. Я умею.

* * *

В спальне пахло грозой. Тем самым воздухом после молнии — острым, чистым. Занавеска на окне висела с прожжённой дырой, у кровати валялся лопнувший таз.