— Договаривай.

— Да чего договаривать-то. Сами всё поняли, ваше благородие. На виду оно надёжнее, вот и весь сказ.

=======

— Ва-аше благородие… — Лукич задохнулся от открывшихся горизонтов. — Да у меня ж кум в гильдии! Да у него на складах шов свербит второй год, он вольным охотникам полсотни платил, а те только руками развели! Да я вам таких подрядов…

— Десять процентов, — сказал я.

— Пять, — машинально ответил Лукич и тут же спохватился: — В смысле, что вы, я ж по дружбе!

Первый подряд мы взяли через три дня — тот самый склад Лукичова кума.

Кум оказался гильдейским купцом второй статьи по фамилии Морошкин: борода лопатой, глаза несчастные. Шов у него свербел не на складе даже, а в погребе под складом — маленький, с ладонь, но пакостный: продукты рядом с ним тухли за ночь, приказчики жаловались на сны, а кошки — кошки в погреб не шли ни за какую рыбу.

— Полсотни вольным отдал, — гудел Морошкин, спускаясь с нами по лестнице и держа свечу так, будто она его защитит. — Приехали, покрутились, сказали: мелкий, сам зарастёт. Год прошёл — зарастает он, как же…

Аглая нашла шов за минуту. Постояла над ним, наклонив голову набок, — и вынесла вердикт:

— Он не зарастёт. Его подпитывает водяная жила, тут под фундаментом ключ. Но он простой, без петли. Зашивается за час.

Зашивали по науке, которую мы с Волоховой сколотили из моих Уз и её полевого опыта: Софья вымораживала кромку, Тюфяк давал шву «прижим» камнем, Гриша грел, где скажут, — тонко грел, ювелирно, кто бы видел его месяц назад, — а я держал всех в Строю, и Аглая через этот Строй наводила каждого, как наводчик орудие. Шов стянулся, побледнел и погас.

Морошкин спустился, понюхал воздух — и прослезился.

— Двадцать рублей, как уговорено. — Он отсчитывал, любовно разглаживая каждую бумажку. — И это, господа кадеты… у свояка мельница, там тоже свербит. Я порекомендую?

Уже на улице Гриша долго молчал, а потом сказал странным голосом:

— Двадцать рублей. За час. Я в приюте за год меньше видел.

— Привыкай, — сказал я. — Дар, кадет, — это ремесло. А ремесло должно кормить мастера, иначе грош ему цена. Четыре рубля твои.

— Мои?! — Он споткнулся. — За что?!

— За работу. Остальным по столько же, два — в казну академии, два — в общий котёл десятка на снарягу. Возражения?

Возражений не было. Была тишина, а в тишине — я слышал по нитям — что-то тихо и важно перестраивалось: пятеро людей впервые в жизни заработали. Не получили. Заработали. Своим даром, своим строем, своими руками.

Вечером я сел считать. Жалованье кадетское, довольствие на семью, теперь подряды — Морошкин уже прислал записку про мельницу свояка и ещё про чью-то красильню. Долг лекарю за Анну — закрыть к весне. Митьке сапоги, Варе на курсы, Алёнке… Алёнке — герань покрупнее.