— Хроники напоминают. «Всякая нить шла от сердца воина».

— Читали уже. — Он не удивился. Кивнул даже, как будто я подтвердил расчёт. — Быстро. Ну да с вашей Ярцевой иначе и быть не могло… Да, Сокольцев. Ваш аспект совпадает с описанием дара Первого Знаменосца. Не «похож». Совпадает. По всем четырём признакам, которые сохранились в закрытых материалах. Материалы эти засекречены указом, которому девятьсот лет, и печать на них ставил не ректор академии, бери выше.

— И что будет, когда Совет это подтвердит?

— А вот это правильный вопрос. — Мещерский откинулся на стуле. — Одни захотят вас препарировать. Понять, как работает. Другие — короновать: знамя, вернувшееся через тысячу лет, это, знаете ли, политический капитал такой силы, что империю тряхнёт. И я, честно вам скажу, не знаю, которые из них хуже. Поэтому уговор наш углубляется. Всё, что вы открываете в своём даре, — мне. Лично. Устно. Никаких бумаг. А я держу Совет и канцелярию на расстоянии, сколько смогу.

— Сколько сможете — это сколько?

Он поднялся, опираясь на палку. Уже у двери обернулся:

— Не знаю. Раньше думал — годы. После вашего крысодава думаю — месяцы. Вы очень громкий, Матвей Петрович. А в нашем деле громких любят только на похоронах — там хоть понятно, что с ними делать.

* * *

Выписали меня на четвёртый день. И академия встретила меня — я даже опешил слегка — как не встречала никогда и никого.

Нет, оркестра не было. Было хуже. Было вот что: я шёл от лазарета к флигелю, а навстречу — кадеты, по одному, по двое, — и каждый, поравнявшись, козырял. Не по уставу — кадет кадету не козыряет. По чему-то другому козыряли, чему в уставе названия нет.

А у столовой меня перехватил Бурцев. Тот самый, из «А», которого я на первом спарринге уложил подсечкой.

— Господин Сокольцев… — Он замялся, покраснел, но выговорил: — Мы тут… наши, из «А», спрашивают. Врут, что вы тварь второго ранга остановили взглядом, или…

— Врут, — сказал я. — Взглядом только жену покойную останавливал, и то не всегда. Тварь мы остановили строем. Пятеро. По-другому их не останавливают, кадет, запомни на будущее: пригодится.

Он кивнул и пошёл, а через десять шагов я услышал, как он кому-то выдохнул: «Строем! Слышал? Пятеро — второй ранг!»

Но главное ждало меня на доске объявлений. Турнирная таблица: десяток «Ж» — четвёртая строка. Не последняя. Не предпоследняя. Четвёртая, выше «В» и «Г», сразу под призовой тройкой. За полевой зачёт нам вкатили столько баллов, сколько «Ж» не набирал, подозреваю, за всю историю буквы.

А под таблицей стоял Гриша. И у Гриши было разбито лицо. Свежее — утреннее.