Печка под рёбрами вежливо промолчала.
— И что советуете, доктор?
— Не пользоваться даром. Совсем. — Он посмотрел на моё зашитое плечо, на кровь на воротнике, на журнал, где уже записана дуэль, и махнул рукой. — Впрочем, кому я это говорю… Тогда так, отставник: молитесь, чтобы канал у вас оказался такой же ненормальный, как всё остальное. Потому что по всем моим таблицам, — он захлопнул журнал, — вы сгорите к зиме. Если вас, конечно, раньше не сожгут.
За окном лазарета сумерки съедали дуэльный круг. У ограды ещё топтались кадеты — обсуждали, размахивали руками, показывали друг на друге захваты.
А с крыши дальней пристройки на лазарет смотрел человек. Просто стоял и смотрел — я его срисовал боковым зрением и целую минуту честно уговаривал себя, что это кто-то из служителей.
Когда я повернул голову — крыша была пуста.
Вот только служители, по моему разумению, не умеют уходить с покатой крыши без единого звука.
Глава 6. Метод бати
Турнирную таблицу вывешивали в главном холле, на доске под стеклом. Красивая доска, дубовая, с гербом академии. Десяток «А» — первая строка. Дальше «Б», «В», и так вниз, по нисходящей, до самого подвала.
В подвале жили мы. Десяток «Ж», двенадцать очков. У предпоследнего «Е» — сорок одно.
— Любуетесь? — Лукич возник рядом с ведром и шваброй. Он всегда возникал там, где было что послушать. — Осенью, ваше благородие, нижнюю строку того. Под нож. Приказ уже готовят, я слыхал. А кадетов — по чужим десяткам, кого возьмут. А кого не возьмут…
— А кого не возьмут?
— А таких, как ваши, — он поскрёб бороду, — не возьмут.
Вот и вся арифметика. У меня оставался семестр, чтобы вытащить пятерых из подвала. Причём одного из пятерых — сорокапятилетнего, с дисциплинарным делом и каналом, который по прогнозам сгорит к зиме.
Бывали расклады и хуже. Врать не буду — не помню когда.
* * *
— Подъём.
Пять утра. Флигель спал. Флигель очень хотел спать дальше.
— Ты сдурел?! — Гриша сел на койке, волосы дыбом. — Заря не встала!
— Заря — барышня, ей можно. Форма одежды полевая, построение у крыльца через семь минут. Кто опоздает — бежит два круга вместо одного.
— А кто вообще не выйдет? — огрызнулся Гриша, но уже искал сапог.
— А кто не выйдет, тот остаётся в десятке «Ж» навсегда. Потому что осенью десяток расформируют, и не выйдет он уже из академии. Пешком. До парома.
Про расформирование они знали. Слухом академия полнилась дня три. Но одно дело слух в коридоре — и совсем другое, когда тебе его в пять утра над койкой озвучивают. Сапоги застучали веселее.
На крыльце я оглядел строй. Строем это, честно говоря, называлось авансом: Гриша стоял, как будто ему всё должны, Тюфяк — как будто он всем должен, Софья — как на приёме у губернатора, Аглая куталась в шинель на два размера больше и была из-под неё видна фрагментами.