Тихо было над кругом. Опять тихо. Начинаю привыкать.

А потом Гриша заорал. Один, на всю академию, срывая голос:

— «Ж-Ж-Ж»!!! Знай наших!!!

И — подхватили. Не все. Но подхватили.

* * *

Ланской нашёл меня у выхода из круга. Свита осталась в стороне — он подошёл один, и уже за одно это я мысленно накинул ему балл.

— Вы поддавались вначале. Хромота, — сказал он. Не поздоровавшись. — Это был расчёт.

— Это была война, кадет. Она вся из этого состоит.

Он смотрел на меня тёмными глазами — злыми, но уже по-другому злыми. Вчера я был для него мусором, который зачем-то занесло на его чистый двор. Сегодня — задачей.

— Озеров — дурак, — сказал он наконец. — Я бы на его косы не купился.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому Озеров в кругу был, а ты у камня стоял.

Скулы у него дёрнулись. Он коротко, по-уставному кивнул — и ушёл. А я смотрел вслед и думал, что пацан-то, пожалуй, не безнадёжен. Гонор — это как жар: у сильных организмов проходит.

Зато не прошёл мимо Скуратов. Проректор оказался человечком с бесцветным лицом и папочкой под мышкой — из тех, кто носит папочку даже в баню. Он выразил надежду, что я осознаю; сообщил, что дисциплинарное дело «о неподобающих методах ведения поединка» уже заведено; и удалился, оставив за собой запах чернил и неприятностей.

— Неподобающие методы, — повторил Гриша, глядя ему вслед. — Это какие? Побеждать?

— Побеждать не по чину, — сказал я. — Самый старый проступок в любой империи, кадет. За него и вешали, бывало.

* * *

В лазарет меня загнали силой — Волохова лично, взяв за здоровое плечо и развернув в нужную сторону, как шкаф при переезде.

Лекарь — старичок по фамилии Глузман, с руками аптекаря и глазами прокурора — зашил плечо, вытер мне физиономию и велел приложить ладонь к измерительной пластине. Так, мол, положено после дуэлей.

Пластина засветилась. Глузман глянул — и снял очки. Протёр. Надел. Глянул ещё раз.

— Этого не может быть, — сообщил он пластине.

— Мне это говорят четвёртый раз за неделю, — сказал я. — Уже почти не обидно.

— Вторая грань. — Он повернулся ко мне, и прокурорские глаза его были нехорошие. Не злые — встревоженные. — Неделю назад у вас была первая. Вы понимаете, что это значит?

— Что я способный?

— Что вы горите, — сказал он тихо. — Грань — это не заслуга, это ширина канала. Канал растёт годами. Годами, юноша, — «юношей» он меня назвал, похоже, чисто по врачебной привычке и сам не заметил. — Полгода на грань — это талант. Три месяца — гений. Неделя… — он покачал головой и стал складывать инструменты, звякая чуть сильнее нужного. — Неделя — это не рост. Это пожар в сухом доме. Знаете, чем кончается, когда канал рвёт изнутри? Мы это называем выгоранием. Некрасивая смерть, Сокольцев. Долгая.