— Значит, так, — сказал я. — Новость первая: с сегодняшнего дня вы не пятеро кадетов. Вы — расчёт. Новость вторая: расчёт живёт по распорядку. Подъём, кросс, завтрак, учёба, полигон, разбор, отбой. Новость третья, любимая: распорядок не обсуждается.

— А если обсуждается? — это Софья. Первый раз за неделю она обратилась ко мне напрямую — и то в форме бунта. Прогресс, однако.

— Обсуждается на разборе, вечером. Там — хоть до хрипоты. Но выполняется — молча. Вопросы?

— Один. — Софья вздёрнула подбородок. — На каком основании вы командуете? Вы такой же кадет, как мы. Первая грань, к слову. У меня третья.

Остальные замерли. Даже Аглая высунулась из шинели.

— На таком, кадет Вяземская, что из нас пятерых я один хоронил тех, кем командовал. — Я сказал это спокойно, без нажима. — И очень не хочу расширять опыт. Ещё вопросы?

Вопросов не было. Побежали.

Бегала моя гвардия… по-разному. Гриша рвал со старта и сдыхал к середине — всё как в его жизни, подозреваю. Тюфяк бежал ровно и мощно, как паровоз, но на каждом повороте извинялся перед теми, кого обгонял. Софья держала темп идеально ровно и идеально в одиночку. Аглая… Аглая доказала, что бег и чтение — совместимые занятия, за что была лишена книги до финиша.

После кросса — распределение ролей. Я построил их снова, дыхание ещё не выровнялось, и так даже лучше: усталый человек врать не успевает.

— Кречет. Твой выброс — самая большая пушка десятка и самая большая наша проблема. Значит, так: ты не стреляешь, пока я не сказал «огонь». Вообще. Никогда. Зато когда я сказал — стреляешь не думая. Идёт?

— А если ты ошибёшься? — прищурился он.

— Тогда отвечать мне, а не тебе. В этом и прелесть, кадет: приказ снимает с тебя половину груза. Попробуй — понравится.

— Мохов. — Тюфяк вытянулся и стукнулся макушкой о козырёк крыльца. — Ты у нас щит. Не таран, не кувалда — щит. Твоя работа — чтобы между тварью и своими всегда был ты. Ничего больше. Сможешь?

— Я… — он покраснел. — А если я испугаюсь? Я всегда пугаюсь.

— Отлично. Пуганый щит — надёжный щит. Это смелые щиты лезут вперёд и оставляют дыру в строю.

— Вяземская. Ты — расчёт и точность. Холодная голова. Будешь вторым номером: я выбываю — командуешь ты.

Ледяная барышня моргнула. Готовилась она, судя по лицу, к чему угодно, кроме этого.

— Я? Почему не…

— Потому что ты уже сейчас злишься правильно, — сказал я. — Не на людей. На бардак. Из таких выходят лучшие начальники штабов.

— Ярцева. — Аглая спряталась в шинель по самые очки. — Ты — глаза. Всё, что видишь странного: швы, следы, взгляды, — докладываешь мне. Любую мелочь. В расчёте нет небоевых, есть слепые. Мы — не слепые. Ясно?