Писарь написал: «знамя».
* * *
Камеру ему отвели в старом форте — каменный мешок, дверь дубовая, окованная, часовые снаружи в две смены, изнаночный контур по стенам: Мещерский лично проверял, Аглая — за ним следом, её слову я верил больше. Допрос назначили на утро: следственные из округа шли первым паромом, столичные — вторым.
Ни первые, ни вторые не понадобились.
Меня разбудили в шестом часу — Гриша, белый под копотью:
— Матвей Петрович. Камера.
В камере было пусто и холодно. Часовые — целы, живы, ничего не слышали: оба клялись, и я им верю, до сих пор верю — не тот случай, чтоб проспать. Дверь заперта изнутри на все засовы. Миска с ужином не тронута. Шуба — висит на гвозде.
А на дальней стене, поверх изнаночного контура, поверх всей нашей охранной грамоты, — был шов. Открытый, свежий, уже остывающий по краям, — как дверь, которую за собой не потрудились прикрыть.
Аглая обошла его по дуге, посмотрела своим Взором — и попятилась.
— След — не его, — сказала она то, что я уже знал. — Он не сам ушёл, Матвей Петрович. Он бы не смог, у него после ночи ничего не осталось, я же видела… — она сглотнула. — Шов открыли снаружи. С той стороны. За ним пришли.
Пришли. За своим работником, за подотчётным, за единственным свидетелем — пришли и вынесли его через стену, тихо, ночью, из-под двух смен часовых. Он ведь так и сказал вчера, стоя у печати, — а я, старый дурак, посчитал это торговлей за жизнь.
«Мои наниматели не любят свидетелей».
Я стоял посреди пустой камеры и смотрел на остывающий шов. Печать мы закрыли. Сад мы у них отняли. А расчётная книга у этих людей — или не-людей — велась, стало быть, своя, и по их книге ночь ещё не была закрыта.
Долги Изнанке платят не серебром. И расписок она не возвращает.
Глава 31. Долги Изнанке
Есть тишина после боя — я про неё уже рассказывал, она глухая, ватная, отсыпная. А есть тишина после следствия. Эта хуже. Та лечит, эта — учит.
Следствие приехало на третий день, и приехало не такое, как после минного поля. Тогда были комиссии — шумные, бумажные, с самолюбиями. Теперь прибыло четыре человека в статском, тихие, как хорошие часы, и старший из них предъявил Мещерскому лист, от которого старик встал. Не по чину встал — по подписи.
Работали они беззвучно и страшно быстро. Никого не таскали по кабинетам — сами ходили, смотрели, слушали. Камеру в старом форте изучали сутки: возили приборы, каких я не видел и у Глузмана, и Аглаю мою — единственную из детей — попросили «оказать содействие». Вежливо попросили, через меня, с оговоркой «в вашем присутствии». Уже интересно: откуда четверо тихих людей из столицы знают, что видит четырнадцатилетняя барышня в треснутых… тьфу, в новых очках?