Оцепление на склоне — доложили сверху — снялось само. Только что стояли пустые с фонарями — и нет их: фонари погасли разом, как задули. Швы по острову закрывались один за другим — печать, встав, подобрала их всех, как хозяйка подбирает расползшиеся петли. К рассвету Аглая, шатаясь, доложила: чисто. Весь остров — чисто. Так чисто, как за ней не было, наверное, со времён обители.

Вязать Верейского выпало Бурцеву с двумя унтерами — и Бурцев, потомственный, гордый, делал это с лицом человека, которому доверили знамя. Уводили инспектора вверх по лестнице, мимо строя, — и четыреста человек молчали ему вслед. Ни свиста, ни слова. Молчание это было хуже приговора, и он его, судя по спине, понял.

А потом было утро, и было оно такое, что рассказывать почти нечего — и надо.

Рассвело в чистое небо. Народ выбирался на плац — обгорелые, перевязанные, шатающиеся — и никто не расходился: стояли, держались друг за друга уже без всякой Передачи, просто так, по привычке, приобретённой этой ночью, — и смотрели, как над башней поднимают знамя. Обычное, академическое, его каждое утро поднимают. Только этим утром на него смотрели все.

Меня вынесли наверх Гриша с Тюфяком — ноги мои своё отработали и объявили перерыв. Посадили на ступени, Алёнка немедленно оказалась под боком, за пазухой почти, Варя встала за плечом, Митька — охрипший до шёпота, довольный — привалился слева. Волохова села рядом на ступеньку, не спрашивая. Плац гудел вполголоса, знамя шло вверх, против ветра — как в первый мой день на острове, только теперь я знал почему.

— Ну что, Сокольцев, — сказала Волохова. — Досидели до рассвета. Диспозиция исполнена.

— Так точно… С меня причитается, Ольга Дмитриевна. За «выньте слово из головы». Оно, слово-то, и было последней миной.

— Знаю, — сказала она. — Я, между прочим, тоже сапёр.

Алёнка у меня под боком завозилась, высунула нос и потребовала отчёта: правда ли, что не было больно. Правда, говорю. «Ну вот, — сказала она с глубоким удовлетворением. — Я же им говорила». И уснула. Прямо там, на ступенях, под подъём знамени, — умаялся человек: всю ночь герань по кругу рассказывать — это вам не шутки.

А с материка — это уже к вечеру дошло, с первым паромом — смотрели всю ночь. Двор, свита, наследник: с того берега было видно зарево над островом, и вспышки, и — в самый глухой час — как над академией встало и держалось до рассвета что-то, чему очевидцы в один голос не находили слова, а какой-то министерский писарь нашёл и вписал в отчёт, и слово пошло гулять по столице раньше нас самих.