Ехали через вечернюю столицу — фонари, снег, звон полозьев. Крапивин болтал про подряды, я слушал вполуха и думал о своём: что до академии три дня пути. Что указ в моём кармане шуршит, как жар-птица в мешке, и что дома мне с этим указом жить — не в лентах ходить, а ставить дело: ясли, десятки, метода, устав, «встают сами»… Что где-то в этом городе живёт тот плотный, с голосом, — и ещё какие-то, кто «не любит свидетелей». Что калиток много.
И что печка моя — вот странность — всю дорогу от дворца молчала спокойно, по-домашнему. Как молчит она у нас во флигеле вечером, когда все свои дома и двери на щеколде.
К добру ли, нет ли — а я решил считать, что к добру. Имею право: попечитель, чай.
Пряников я взял четыре фунта. С орлами.
Глава 34. С яслей
Обратная дорога заняла те же три дня, только показалась вдвое короче. Оно всегда так: туда едешь — дорога, обратно — уже просто расстояние.
Ехал я богатым человеком. В левом внутреннем — подорожные, как Софья велела. Во внешней сумке — четыре фунта пряников, и фельдъегерская сумка рядом с ними смотрелась бедной родственницей. А в нагрудном, у сердца, шуршал указ. Я его за дорогу выучил наизусть, до последней завитушки, — не от восторга, а по службе: бумагу, по которой тебе жить, надо знать лучше, чем её писавший. Писавший-то дальше поедет, а тебе с ней зимовать.
Казённый человек Крапивина ехал «попутно» до самого парома и всю дорогу читал душеспасительную брошюру. Одну и ту же страницу, я засекал. На третий день не выдержал я:
— Слушай, служивый. Страница двадцать девятая. Трое суток. Что там такого?
— Дырка там, ваше высокоблагородие, — сказал он, не отрываясь. — Аккурат по центру. Через неё весь тракт видно, а меня — нет.
Вот и поговорили. Профессионал. Я зауважал и больше не лез.
Паром уходил с материка затемно, по холодку. Я встал у поручня — на том же месте, что год назад, я его тело помнило, — и стал ждать.
И остров вырос из тумана. Как тогда: сначала думаешь — скала. Потом — крепость. Потом понимаешь, что и то и другое, и ещё сверху город, и стены идут из гранита без шва. А на самом высоком шпиле трепалось знамя. Против ветра. Ветер с моря — знамя к морю, и хоть ты что ему.
Год назад я на это знамя смотрел и думал: непорядок, физику не обманешь. Дурак был. Не в физике дело, теперь-то я знал. Знамя — оно не по ветру ходит. Оно ходит по тем, кто под ним стоит. Четыреста человек стояли той ночью под этой тряпкой, взявшись за руки, — вот с той стороны и дует. Изнутри. Такой ветер ни один флюгер не переспорит.
— Красиво идёт, — сказал паромщик рядом. Новый был паромщик, молодой. — Против ветра, вишь. Чудо, говорят.