— Не чудо. Служба.

Он на меня покосился, как на блаженного. Ну и пусть. Печка моя молчала всю дорогу — а тут, на подходе, потянулась и заурчала, по-домашнему, как кот, услышавший хозяйские шаги. Дома.

* * *

На пристани стояли все.

Я, между прочим, телеграфировал: без парадов. Телеграмму мою, надо полагать, зачитали вслух и всей академией постановили считать недействительной. Дружина в рядок, Волохова чуть в стороне со своим казённым лицом, Мещерский, Лукич, за ними — полплаца народу «случайно по хозяйственной надобности». Хозяйственная надобность у всех была одна и стояла в первом ряду, приплясывая от нетерпения.

Алёнка добежала первой, с разгону, я едва успел присесть. Обняла — и тут же деловито отстранилась:

— Привёз?

— Здравствуй, дочь. Я тоже соскучился.

— Это потом. Привёз?

Я открыл сумку. Она взяла пряник двумя руками, повернула к свету и долго, придирчиво изучала. Орёл на прянике был как орёл — двуглавый, крылья враспах, глазурью.

— Митька! — заорала она через всю пристань, и в голосе было торжество судьи, огласившего приговор. — А ты говорил, я вру! Вот! С орлами!

— Я говорил, что ты не врёшь, а сочиняешь, — с достоинством отозвался Митька, подходя. — Это разное. Пап, здорово. А правда, что у фельдъегерей палаш облегчённый, на треть против строевого? Мне тут спорят…

— Правда. Здравствуй, связист.

Варя обняла молча, по-взрослому, только шепнула в ухо: «Пироги-то довёз хоть до столицы?» — «До первой станции», — честно сказал я, и она фыркнула. Гриша руку пожал — крепко, коротко, и посмотрел этак… с проверкой: всё ли я тот же, не испортила ли столица. Убедился. Кивнул.

А потом вперёд вышел Мещерский, и стало тихо.

— Ну-с, — сказал ректор. — Докладывайте, Матвей Петрович. Вся академия неделю живёт слухами, и слухи один другого нелепее. Вчерашний был — что вас назначили губернатором.

— Хуже, — сказал я и достал указ.

Читал он его прямо там, на пристани, на ветру, придерживая лист. Читал долго — дважды, я по глазам видел. Потом опустил бумагу, снял очки, протёр, надел обратно. Посмотрел на меня. Потом на дружину. Потом почему-то на знамя над башней.

— Попечитель, — сказал он наконец, и голос у старика сел. — Особые сводные десятки воспитательного образца… по методе Пятой академии… — Он сложил лист бережно, по старым сгибам. — Тридцать лет я прошу у казны денег на новую крышу лазарета. А вы съездили один раз — и привезли новый род войск. Знаете, что это, Сокольцев? Это… — он поискал слово и махнул рукой: — А, слов таких нет. Идёмте завтракать. Крыша лазарета, к слову, теперь ваша забота: вы попечитель, с вас и спрос.