— Это же надо теперь прятать, — сказала она мне тихо, когда я шёл рядом с волокушей. — Всю оставшуюся службу прятать, Сокольцев. Кромка у пятидесятилетней бабы не может гореть, как у девки. Глузман увидит замер — поседеет. Комиссия увидит — вопросы. А вопросы приведут к вам…
— Пусть приведут. Скажете — чудо. Стресс, боевое обострение, наука таких случаев знает полтора и оба врут. Глузману, кстати, я сам скажу. Ему можно половину — он привык.
— Половину… — Она посмотрела на меня снизу, с волокуши, и глаза у неё смеялись, хотя губы были в корке. — А тот разговор. Который «после выхода, не отвертитесь». Он теперь считается за половину или за целое?
— Он считается за отдельную кампанию, Ольга Дмитриевна. К ней готовятся.
— Готовьтесь, — согласилась она и закрыла глаза. — Только недолго. Мы с вами не в том возрасте, чтобы копать долгие подступы… Оба сапёры, оба знаем.
Волокуша уехала. А я остался стоять с этим её «оба сапёры» и стоял, дурак дураком, пока Аглая не потянула меня за рукав — показывать полынью.
Аглая стояла у полыньи и глядела в чёрную воду. Я подошёл — и не спросил ничего. Она сама.
— Он не в столицу ушёл, Матвей Петрович. Швы — они как коридоры, у них два конца, я всегда чую, куда… — Она стянула очки. Лицо у неё было взрослое. — Этот конец — не здесь. Не у нас. Он в Изнанку ушёл, в самую… И там его…
Она замолчала.
— Договаривай.
— Там его ждали, — сказала Аглая. — Дверь ведь открывают с той стороны, с которой стоят. А ему открыли. Изнутри.
Чёрная вода в полынье уже подёргивалась ледком. Быстро — мороз к утру взялся крепкий. К полудню, подумал я, затянет вовсе, и будет ровное белое место, и никто не скажет, что здесь была дверь.
Двери такие, впрочем, не замерзают. Они просто ждут.
Глава 25. Разбор полётов
Скандал получился на всю империю. Я такого и не видал, а я, напомню, видал ревизию интендантства девятьсот двенадцатого года.
Первые сутки после ночи мы, правда, никакого скандала не заметили — спали. Все. Академия спала, как один человек: лазарет вповалку, казармы вповалку, я у себя во флигеле — четырнадцать часов, не снимая одного сапога, второй, стало быть, осилил. Разбудил меня Митька — сидел рядом на табурете и караулил, как выяснилось, часа два: боялся, что помру во сне, но будить не решался, потому что «Варька сказала — прибьёт». Порядок в доме, отметил я. Субординация.
А вот со вторых суток — началось.
В академию понаехало. Следственная комиссия округа — восемь человек. Комиссия попечительской коллегии — шесть. Военная прокуратура — двое, зато таких, от которых коридоры пустели сами собой. Газетчиков не пускали, и они стояли табором за воротами, беря приступом каждого выходящего; Лукич, по слухам, продал одному столичному писаке «полную картину ночных событий» за трёшницу, и картина эта потом вышла в трёх нумерах с продолжением — я читал, смеялся: коза там фигурировала как «специально обученное животное-детектор» и вообще была главным героем.