Погоня была бессмысленна, и все это понимали, а старший судейский всё равно прокричал что положено и отрядил кого положено. Пусть. Порядок для того и порядок, чтобы исполняться в безнадёжных случаях.

* * *

А потом было то, о чём я обязан рассказать подробно, потому что оно важнее альфы.

Рассвело. Поле досчитывали, раненых грузили, от стен уже шла подмога — увидали ночью лукичёвы ракеты, собирались, по зимнему времени, три часа… И вот в этом сером свете я стоял посреди своих — а вокруг меня кольцом стояли дети. Не только шестеро. Десятка четыре их было: все, кто ночью давал ладонь. Стояли и молчали. И смотрели.

Они же видели. Всё видели: и Возжигание, и драку на нитях, и белый огонь Волоховой. Сорок свидетелей, из которых каждый второй — болтун по возрасту, и любой из них за неделю разнесёт это по всей империи, и тогда…

Первой заговорила Софья. Вяземская, счётная душа, — она всегда первой понимает про цену.

— Матвей Петрович. То, что было этой ночью… — она обвела глазами кольцо, — этого не было. Твари были. Оборона была. А этого — не было. Никто ничего не видел, потому что была ночь, паника и дым. Правильно я говорю?

Кольцо молчало. Потом Бурцев — Бурцев из «А», чужой десяток, гордец, — сказал негромко:

— У нас в роду присягу принимают в шестнадцать. Я, считай, принял сегодня, досрочно. — И повторил: — Никто. Ничего. Не видел.

И по кольцу пошло — вразнобой, по-детски, кто кивком, кто шёпотом, а первогодок с заячьей губой перекрестился и сплюнул через плечо, скрепил, значит, по-своему. Сорок человек закрывали ряды вокруг тайны, за которую убили Основателя. Никто их не учил. Никто не приказывал.

Вот тогда у меня в первый раз за ночь задрожали руки. Не от альфы. От этого.

— Дружина, — сказал вдруг Гриша. Он сидел на вьюке, обмотанный, чёрный, но уже, разумеется, разговаривал. — Раз никто ничего не видел, надо ж как-то называться тем, кто ничего не видел. «Ясли» — всё. Выросли из яслей. Дружина деда Матвея. — Он подумал и поправился: — Господина деда Матвея.

Смеялись все, до слёз, дольше, чем шутка того стоила, — но после таких ночей смеются не шуткам, а тому, что живы и есть кому шутить. Я тоже смеялся. И считал попутно — привычка: сорок свидетелей, одна тайна, круговая порука на детском честном слове. Ненадёжно? Ненадёжней не бывает. Только вот что я вам скажу: за полгода в этих стенах я не видел, чтобы хоть одно детское честное слово было нарушено. Взрослые — те да, те граждане гибкие. А эти — держат.

* * *

Волохову грузили на волокушу последней — отбивалась. Рёбра ей Глузманова выучка запретила ломать дальше, а вот дар… дар унять она не могла: белые языки то и дело срывались с пальцев, и она гасила их о снег, озираясь, как гимназистка, застигнутая с папиросой.