— А до тех пор… — он глянул на меня поверх очков, и глаза у него были невесёлые, — до тех пор пусть ваш Дмитрий держит слово крепче, чем обычно держат мальчики его лет. И вы своё дежурство у того лаза, которое вы уже мысленно расписали, — отставьте. От двери, которая гудит, не караулятся, Сокольцев. От неё… готовятся.
И всё. Больше я из него в тот вечер не выжал ни слова. Но «готовятся» я запомнил. Такие слова просто так из ректоров не выпадают.
* * *
А вечером пришёл ответ из архива.
Я его ждал две недели — запрос о служебных журналах полевого инспектора Сокольцевой А. Д. ушёл через канцелярию академии, чин по чину. И вот — конверт, казённый, тонкий. Слишком тонкий для журналов.
Внутри была одна бумажка. Я её прочёл стоя, у окна. Потом сел и прочёл ещё раз.
«На ваш запрос сообщаем: дела полевой службы инспектора Сокольцевой А. Д. изъяты из архива округа на основании предписания канцелярии по делам одарённых. Копия предписания предоставлена быть не может: нумерация и журнал регистрации предписаний за означенный период уничтожены пожаром архивной пристройки. Сведениями о местонахождении дел архив не располагает».
Изъяты. Предписанием, у которого нет номера. Потому что номер сгорел. Как удобно горят пристройки — ровно те, где регистрируют неудобные бумажки.
Аннушка, Аннушка. Что ж ты такое видела на своих полигонах, что твои журналы кому-то понадобилось выдёргивать из архива с корнем?
Я сидел, смотрел на бумажку, и злость во мне была холодная, длинная — на годы такой хватает. А потом я перевернул листок. И увидел приписку.
Карандашом, внизу, поперёк казённого бланка — рукой, которую я знал. Сычёв писал, Игнат Фомич, вахмистр. Он же в этом архиве, выходит, до сих пор свой человек, письмо моё до него дошло — и ответ он ухитрился вложить в казённый конверт. По-стариковски, по-писарски: неприметно и без подписи.
Три строчки всего.
«Приезжайте, ваше благородие. Про журналы знаю кое-что, и про пожар тот знаю. Не бумажный это разговор».
Я сложил листок вчетверо и убрал во внутренний карман — туда, где пуговица, где жетон, где Аннушкина тетрадь. Тесно в кармане. Скоро придётся второй пришивать.
Не бумажный разговор, значит, Фомич.
Я посидел ещё, послушал, как за стенкой Варя гоняет Митьку по латыни, а Алёнка поёт герани что-то воспитательное. Семья. Живая, тёплая, вся тут.
Вот за этим разговором, чуяло моё сердце, и начнётся настоящее.
Ну что ж. Увольнительная у меня в четверг.
Глава 16. Серое место
В четверг я к Сычёву не поехал.
Не потому, что передумал. Потому что в среду меня вынесли с полигона ногами вперёд, и увольнительную мою Глузман порвал лично, с наслаждением, на четыре части.