Что-то дрогнуло в серых глазах. Может, смех. Может, то, что от смеха остаётся через тысячу лет.

— Некому… было.

«Было». Я это слово поймал и спрятал — потом обдумаю. А пока спросил главное, за чем, похоже, меня сюда и пускало:

— Кто ходит по швам? По мельницам, по секторам. Кто петли вяжет?

Пауза. Длинная, в десять моих вдохов.

— Сеятель, — сказал часовой. — Ходит по швам. Давно.

— Зачем?

— Сад.

Я подождал продолжения. Продолжения не подвезли. У нас в полку был один такой собеседник, ефрейтор Гнутый, — из него слова тянули всем взводом, вожжами. Так тот хоть махоркой делился.

— Какой, — говорю, — ещё сад?

— Сеет. Ждёт. Сад… почти созрел.

— Да ЧТО созрело-то?! — Тут меня, признаться, начало разбирать. Стою посреди киселя этого серого, беседую не пойми с кем, а он мне цедит по слову в год, и каждое — боком. — Толком можешь, а?

Мгла качнулась. А он уже и не на меня смотрел — сквозь. Туда, где в сером угадывалось… не знаю я, что там угадывалось. Знаю, что затылку моему хватило: волосы шевельнулись, все восемь, которые ещё мои.

— Спроси у своих мёртвых.

— Чего?..

— Она писала. Ты не всё прочёл.

Она. Писала.

Аннушка, тетрадь. Да я ж её трижды, каждую страницу, каждую помарку…

Каждую ли?

— Ладно. Прочту, — сказал я. Горло отчего-то было сухое, хотя какое во сне горло. — Теперь про моё. Мне велено беречь четвёртого. Кто он?

И вот тут он повернулся. Весь, целиком, впервые за разговор — и мгла вроде посветлела на полтона. А может, вру. Может, почудилось, поди в этом киселе разбери.

— Он уже рядом. Он сам тебя выбрал.

— Тьфу ты. Это не ответ, служивый. Рядом у меня шестеро кадетов да своих трое. КТО?

— Сам. Выбрал. — С нажимом, по слогам — так бестолковому новобранцу третий раз объясняют, где у винтовки приклад. — Поймёшь. Когда придут за ним — поймёшь.

— Когда придут? Кто придёт?! Слышь, часовой… ты мне брось загадками на посту!..

Куда там. Серое уже выпихивало меня — мягко, непреклонно, как вода пробку. Ори не ори. Последнее, что я услышал, — тихое, почти неразличимое, и было это сказано уже не по-уставному, а по-человечески:

— Береги их всех, Знаменосец. Я вот… не уберёг.

* * *

Проснулся я от запаха герани.

Именно герани, не карболки, — вот что странно-то. Карболкой в лазарете разит всегда, к ней нос привыкает за час. А герань… герань тут откуда?

Разлепил глаза. Потолок знакомый до отвращения — я по этому потолку скоро экскурсии водить смогу. Трещины вон по именам звать начну: та, кривая, что через весь угол, — вылитый Скуратов.

Загадка герани сидела на табурете у койки. С горшком на коленях. Торжественная, как на параде.