— Смелый доклад.
— Скучный, — поправил он. — Правда вообще скучная, Матвей Петрович, за то её и не любят… Ладно. Не буду вас держать — у вас, судя по лицам ваших кадетов, ещё сто дел. Одно скажу на прощание.
Он чуть наклонился. Не заговорщицки — по-стариковски, как наклоняются, чтобы не кричать через плац.
— Побеждайте. Просто побеждайте, и никакой Совет вам ничего не сделает. А если понадобится помощь — настоящая, не бумажная, — найдите меня. Я тут до конца турнира.
И пошёл себе — лёгкой походкой человека, у которого нигде не жмёт. По дороге кивнул Лукичу, и Лукич — Лукич! — вытянулся и снял шапку.
Печка моя под рёбрами лежала смирно. Узы молчали. Человек как человек — открытый, спокойный, с ясными серыми глазами. За тридцать лет службы я таких встречал двоих, ну троих. И всем им я бы доверил спину.
Вот только Аглая, стоявшая в трёх шагах, почему-то сняла очки. Протёрла. И надела снова.
— Что? — спросил я её, когда гость отошёл.
— Ничего. — Она смотрела ему вслед, наморщив нос. — В том-то и дело, что ничего… Походка у него, Матвей Петрович. У всех людей походка что-то говорит. Кто спешит, кто боится, кто болит. А у этого она говорит: я очень давно ничего не боюсь. Совсем. Вообще.
— И что в этом плохого?
— Не знаю. — Она спрятала руки в рукава. — Наверное, ничего. Просто я подумала: а с чего бы человеку — совсем ничего не бояться?
Вопрос повис. Я его тогда, дурак, не поднял.
Глава 17. Лабиринт
Утро этапа началось с каши.
Каша была овсяная, казённая. Гриша ковырял её ложкой с таким лицом, будто искал в ней что-то ценное.
— Не ищи, — сказал я. — Нет там ничего. Ешь. До вечера кормить не будут, а лабиринт, по слухам, длинный.
— Да ем я, ем…
Ели молча. У всех шестерых нити с утра гудели по-разному: у Гриши — струной, у Тюфяка — глухо, с провисом, у Аглаи — часто-часто, воробьиным пульсом. Одна Софья шла ровно. Эта и на эшафот пойдёт ровно, с пересчётом ступенек.
В столовую вплыл Лукич. Именно вплыл — торжественно, с достоинством, как входит человек, у которого есть новости и он намерен продать их подороже.
— Доброго здоровьичка, ваше благородие. Не помешаю-с?
— Помешаешь. Садись.
Сел. Огляделся. Понизил голос до государственной тайны:
— Докладываю. Один к сорока на вас давали до вчерашнего. А с утра — уже один к двадцати пяти, и то со скрипом. Чуют-с.
— Кто чует? Коза твоя?
— Коза само собой. Но тут публика-с. После вчерашнего… — он покрутил пальцем, изображая, надо думать, аплодирующего сановника, — столичный гость хлопал, публика видала. Публика, Матвей Петрович, она глупая, но не слепая.