— Нет, — сказал я. — Не всегда. Но часто. Привыкать не советую, а знать — знай.

— Тогда я буду записывать. — Она прижала тетрадь. — Раз у них не остаётся — пусть у меня остаётся. Бумага их — для тишины. А моя будет — для памяти.

Записывай, глазастая. Твоя тетрадь, чует моё сердце, ещё ляжет на такой стол, перед которым ихние листы — растопка.

* * *

Хоронили гарнизонных в пятницу.

Семеро. Я называл их для себя по именам всю ту неделю, выучил — стыдно было, что при жизни знал троих из семи. Унтер Свириденко, тот самый, что у бокового лаза. Рядовой Кулагин — второй оттуда же. Фельдфебель Мазур, что сидел при Митьке у трубы первые часы, а потом ушёл на стены, потому что «пацан справляется, а там людей нет». Ещё четверо со стен и от пристани.

День был серый, тихий, с мягким снегом. И вот что я вам скажу про эти похороны — такого я не видел за две войны, а на войнах хоронят много и по-разному.

Пришла вся академия. Не по приказу — приказа не было, было «желающим разрешено». Четыреста человек желающих. Кадеты стояли покурсно, без парадной формы — в полевом, в том самом, штопаном, в котором держали ту ночь, и это было правильней всякого парада. Роды прислали венки — Ланские, Озеровы, чьи-то ещё, я не всех разбираю по гербам. Лукич где-то раздобыл семь медных табличек и всю ночь, говорят, выбивал на них имена — по описи его меди не значилось, понятно.

Речей почти не было. Мещерский сказал коротко, по-стариковски, о том, что академия тысячу лет учила детей, а эти семеро научили её саму — чему, он договаривать не стал, и все поняли. Потом вышел я — мне полагалось, как командовавшему обороной.

Я речей говорить не мастер. Я сказал, что помню с войны одну вещь: пока живые называют мёртвых по именам — строй не разомкнут. И назвал всех семерых, по именам и званиям, медленно. И четыреста детей повторили за мной — не хором, не по команде, а вразнобой, шёпотом, как молитву, каждый себе. Свириденко. Кулагин. Мазур…

Вот тогда академия и стала единой. Не на плацу, не в бою — тут. Я это почуял, как чуют перемену ветра: были стены, был гарнизон, были кадеты, были роды и сироты, «А» и «Ж» — а стало одно. Дорогой ценой стало. Другой цены у таких вещей, к сожалению, не бывает — уж я-то знаю.

Отдельно надо про Гришу. Он на похоронах стоял у самых могил — у тех двух, что от бокового лаза, — и не отошёл, пока не засыпали. Свириденко с Кулагиным легли за лаз, который держал он, и добежали вторыми, потому что он добежал первым, — и парень эту арифметику вывел сам, без подсказок, и носил её всю неделю, как камень за пазухой. Я к нему не лез: есть вещи, которые мужику надо доносить до места самому. Но на кладбище, когда все пошли к воротам, я задержался с ним рядом.