— Скажешь — виноват? — спросил я.

— Не… — Он мотнул головой. Помолчал. — Не виноват. Я по уставу всё… Я другое, Матвей Петрович. Я раньше думал: главное — самому не сдохнуть и своих вытащить. А теперь выходит — есть ещё чужие, которые за тебя… которые вместо… — он не справился с фразой и бросил её. — Как с этим ходят вообще?

— Плохо ходят, — сказал я честно. — Всю жизнь ходят и всю жизнь плохо. Зато прямо. Заметь, Кречет: спина от этого груза не гнётся. Она от него выпрямляется. Не сразу — но выпрямляется.

Он посмотрел на меня — проверял, не утешаю ли. Убедился, что не утешаю. Кивнул. И пошёл к воротам уже другим шагом — не легче, а ровнее. Донёс до места, значит. Взрослый груз, по-взрослому и лёг.

С кладбища расходились молча. Варя несла герань — Алёнка отрядила на могилы свою, лечебную, самую заслуженную, и спорить с ней никто не посмел. У ворот Тюфяк, шедший рядом, сказал вдруг, в землю:

— Свириденко мне в первый месяц ремень подарил. Мой-то лопнул, а казённого не напасёшься… Я и не поблагодарил толком. Думал — успею.

— Не успел, — сказал я. Врать не стал. — Так теперь живи, Мохов, чтоб успевать. Другого лекарства нет.

Он кивнул. Он вообще понятливый — на всё, что руками и сердцем. Это головой он тюфяк, да голова в жизни не главная, что бы вам в академиях ни рассказывали.

* * *

Аглая пришла ко мне через день после похорон. Поздно, к самому чаю, — и по тому, что пришла одна, без Софьи, я понял: принесла такое, что даже казначею пока не показывала.

Села. Выложила тетрадь. Открыла на закладке.

— Я всё сверила, Матвей Петрович. Три раза сверяла, я не имею права ошибиться в таком… — Она развернула тетрадь ко мне. На развороте — две зарисовки её ниточной грамоты, каких я читать не умею, но она умеет, а я умею верить. — Вот след Верейского. Я его знаю лучше всех: сарай, мельница, клетка, листы — везде он, «выгоревшая дыра», я его из тысячи… А вот — след со стены камеры. С того шва, которым его… забрали.

— И?

— Не он. — Она сняла очки, и глаза у неё были взрослые, те самые, что у полыньи. — Совсем не он, Матвей Петрович. Даже не похож. У Верейского след — дыра, где огонь был да выгорел. А этот… этот не выгоревший. Этот — ХОЛОДНЫЙ. Понимаете? Там никогда ничего не горело. Он не гаснущий, не краденый, не человеческий… я не знаю, какой. Я такого не видела и не читала, а я уже всё прочла, что в библиотеке есть, мне Мещерский закрытый фонд открыл…

Она перевела дух и договорила — ровно, отчётливо, как рапорт:

— Его забрали, Матвей Петрович. Он не сбежал — за ним пришли те, кто ждал. И тот, кто открывал шов, — он не таких, как мы. Он вообще не «таких». И след его я теперь знаю. — Она закрыла тетрадь и положила на неё ладонь, как присягают. — Если он ещё раз откроет дверь где-нибудь рядом — я узна́ю. Обещаю.