Мы посидели молча. Чай стыл. За стеной Варя гоняла Митьку по арифметике — жизнь шла, ей положено.

— В картотеку? — спросил я наконец, кивнув на тетрадь.

— Уже. Карточка последняя… — она слабо усмехнулась, — последняя по счёту. Не по делу, я думаю. По делу — она первая. Все мои старые карточки — они про него, про Верейского, а он, выходит, был… ну…

— Работник, — сказал я. — Он был работник, Аглаюшка. А карточка твоя — про хозяина.

* * *

Про хозяина мне в ту же ночь сказали ещё раз. Точнее — подтвердили.

Серое место взяло меня легко, без перегруза — оно теперь вообще пускало меня охотнее, как пускают своего. И было оно… не узнать было серое место. Мгла стояла тихая, отдохнувшая. Гари не тянуло. Провод не гудел внатяг — так, звенел по-дежурному.

Часовой сидел.

Так и сидел, как сел тогда, у печати: спиной к своему невидимому, ноги вытянуты. Но не спал — смотрел на меня из-под тяжёлых век, и в стариковских глазах его было что-то новое. Покой не покой… Довольство службой, вот что. У старых солдат оно особое: не радость, а именно довольство — всё сделано, пост сдан правильно.

— Здорово, служивый. Как отдыхается?

— Странно, — сказал он, подумав. — Тысячу лет хотел сесть. Сел. Теперь думаю — как это делается, «отдыхать»… Забыл. Вспоминаю вот.

— Вспомнишь. Дело нехитрое, я освою — научу… — Я присел рядом, на то же невидимое, и оно меня, представьте, держало. — Вопрос у меня, старый. Один, но большой. Верейского забрали. Из камеры, через стену, свои. Аглая след смотрела — говорит: холодный. Не человеческий.

Часовой молчал долго. Но это было другое молчание — не тех прежних, когда он слова со дна поднимал. Теперь он думал, ЧТО мне можно унести.

— Сеятель был работником, — сказал он наконец. — Я тебе говорил: его вели. Сад — не его. Сад — ихний… — он пошевелил пальцами, подбирая, и подобрал слово, от которого мне стало холодно ещё до смысла: — Садовладельцев.

— И много их… садовладельцев?

— Не знаю. Я их не вижу. Я вижу… межу. — Он повёл подбородком куда-то в серое. — Тысячу лет у межи стою — а их не видел ни разу. Только работников ихних. Работники меняются. Межа — стоит… — Он повернул голову и посмотрел на меня в упор. — Твоя печать им была — калитка. Ты калитку запер. Хорошо запер, крепко. Только запертая калитка, Знаменосец, — это для хозяина не стена. Это — задача.

— И что они теперь?

— Теперь? — Он прикрыл глаза. — Теперь они считают. Они всегда сначала считают, у них времени — всё… Посчитают — придут. Не сюда. Сюда — не скоро, сюда ты им дорого сделал. Куда-нибудь ещё придут. Калиток много.