Трибуны выли.

— Не бегай, дед! — Озеров даже не запыхался. Стоял в центре, крутил кистями, и воздух вокруг него мерцал, как над костром. — Постой смирно, я быстро!

Быстро. Да, вот это было ключевое слово. Он был быстрый, сытый и пятой грани, а я — старый, с единичкой и с плечом, которое уже намокало. В затяжную мне ловить нечего: он меня косами нашинкует раньше, чем я до него добегу. Оставалось то, что оставалось всегда, во всех войнах, всем, у кого меньше огня: сближение. Одно. Другого не дадут.

Я поднял руку — сдаюсь, мол, погоди, — и захромал. Хромать мне было легко, колено подыгрывало искренне. Озеров расплылся:

— Что, всё? Так быстро? А говорили — две войны…

Говорить он любил. Молодые все любят говорить в кругу — трибуны же смотрят. Три шага он мне подарил на своём «говорили». Ещё два — на ухмылке. На шестом шаге я разогнулся и рванул.

Мир сузился. Косу, которую он махнул навстречу — панически, широко, — я почуял по вздоху и нырнул под неё. И вошёл в клинч, в захват, в родную пехотную дистанцию, где воздушнику с его размахами делать нечего.

И вот тут случилось то самое.

Я держал его за предплечье — голой рукой за крагу, ладонь в ладонь почти, — и вдруг понял, что он сделает дальше. Не догадался. Не вычислил. Понял — чужое намерение толкнулось мне в руку, как толкается рыба в сеть: сейчас он рванёт левое плечо назад, крутанёт корпус и ударит сжатым воздухом в упор, туда, где у меня печень.

Печка под рёбрами развернулась во всю ширь — и мир стал медленным и прозрачным.

Он рванул плечо. Я уже был не там. Он крутанул корпус — я довернул его же вращение, добавил, как вчера Бурцеву, только теперь я знал каждый его следующий такт, слышал его тело, как слышишь по рации своего наводчика. Удар воздухом ушёл в песок — плюхнуло, брызнуло. Подсечка. Захват на локоть. Коленом — фиксация.

Озеров забился. Сильный, чертяка, — воздух вокруг нас заискрил, режущие потоки пошли вслепую, наугад, во все стороны. Толпа у камня шарахнулась. А я чувствовал каждый его посыл за такт до — и гасил. Перехват. Дожим. Ещё дожим.

— Сдавайся, — сказал я ему на ухо. — Ты уже всё показал. Дальше только позор.

— Пош-шёл ты!.. — он дёрнулся так, что у меня в плече хрустнуло.

И тогда я нажал. Не рукой — той самой печкой, через ладонь, через это новое, живое, что гудело между нами: я взял его намерение драться — и придавил. Как давят каблуком фитиль.

Озеров обмяк. Разом, весь. Глаза у него сделались круглые и детские.

— Сдаюсь, — прошелестел он. — Сдаюсь…

Свисток я услышал как сквозь вату. Поднялся — плечо горело, рукав был тяжёлый и липкий, в ушах звенело, и на языке было солоно: носом, оказывается, шла кровь. Давно, судя по подбородку.